«А наш добрый пастырь как попал в эту проскрипцию?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли. «И почему?»
«В том-то и дело» – задумчиво произнёс профессор, «что отца Бернхарда Штемпфле в списке на ликвидацию не было. Более того, Гитлер не на шутку разгневался, когда узнал об убийстве пастора. Даже воскликнул: Эти свиньи убили моего доброго патера Штемпфле!»
«Он не объяснил, какие именно свиньи?» – заинтересованно спросила Элли. «Не назвал их поимённо?». Шварценберг покачал головой: «Не назвал… причём потому, что не знал, кто именно убил его любимого пастора…»
«А Вы знаете, кто?» – с нескрываемым любопытством осведомилась Элли. «И почему?». Профессор пожал плечами: «Кто не знаю точно… что же касается почему, то могу только предполагать…»
«И каковы же Ваши предположения?» – с ещё большим любопытством спросила Элли. Шварценберг глубоко вздохнул: «В первый день 1934 года Штемпфле официально вступил в НСДАП – что практически исключает версию об убийстве по приказу тех, кто осуществлял Операцию Колибри…»
«Ибо политического противника просто не приняли бы в партию?». Совершенно логичное предположение. Шварценберг кивнул: «Конечно». И продолжил:
«Однако спустя всего полгода его – в собственной квартире пастора в Мюнхене – задерживают неустановленные лица, представившиеся сотрудниками новоиспечённого гестапо…»
«Которые могли быть кем угодно, ибо подделать жетон гестапо пара пустяков» – усмехнулась Элли. Ей начинало нравиться расследование этого висяка.
Профессор кивнул: «Совершенно верно. Гестапо была тайной полицией, поэтому её сотрудникам было запрещено называть свои имена и предъявлять удостоверения личности. Предъявлялся только жетон с личным номером…»
И продолжил: «… и объявляют, что его отправляют в концлагерь Дахау…»
«По Указу рейхспрезидента Гинденбурга о защите народа и государства?». Не столько вопрос, сколько констатация очевидного факта.
Ибо этот указ, подписанный Гинденбургом на следующий день после поджога рейхстага, давал гестапо право арестовывать без санкции суда (или прокурора) лиц, которые, по мнению государственной тайной полиции, представляли опасность для режима. С последующим бессрочным заключением в концлагерь… впрочем, на деле арестованные обычно выходили на волю спустя считанные дни. Максимум недели.
«Однако до Дахау наш добрый пастырь не доехал» – усмехнулась Элли. Ибо это подсказывала ей интуиция, которая обычно её не обманывала. «Не доехал» – подтвердил профессор. «Как он умер… точнее, как его убили, неясно. По одной версии, забили насмерть; по другой – свернули шею; по третьей – расстреляли…»
«Странно» – удивлённо констатировала Элли. «Должен же быть протокол вскрытия с указанием причины смерти…». Шварценберг покачал головой:
«Нет протокола. Нет и не было никогда… и не было никакого расследования…»
«Как это?» – удивилась Элли. «А убойный отдел мюнхенского Крипо куда смотрел?». Профессор усмехнулся: «Убойный отдел мюнхенского Крипо смотрел в Закон о мероприятии государственной самообороны от 3 июля 1934 года. Ибо этим законом тогда уже совершенно декоративный парламент Германии задним числом легализовал Операцию Колибри…»
«А имя Штемпфле просто вписали в проскрипцию постфактум?» – усмехнулась Элли. «Именно так» – подтвердил Шварценберг. «И кто же так лихо сработал?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли. Профессор вздохнул: «Понятия не имею. Понятно, что кто-то очень влиятельный, но вот кто именно…»
«Но есть же какая-то официальная версия?» – неуверенно предположила Элли.
«Есть, конечно» – улыбнулся Шварценберг. «Даже несколько… впрочем, все они не выдерживают никакой критики… точнее, серьёзного анализа»
«Например?» – с любопытством поинтересовалась Элли. Профессор пожал плечами: «По одной версии, Штемпфле был убит потому, что поцапался с Кристианом Вебером, «старым бойцом», державшим в Мюнхене бордель…»
«Да ладно…» – рассмеялась Элли. «Где бордель, пусть даже и с крутой крышей, а где гестапо и Дахау… и особенно доступ к проскрипции Адольфа Гитлера…»
«Я тоже так думаю» – улыбнулся профессор. И продолжил: «Вторая версия поинтереснее… но тоже, скорее всего, чушь. Она состоит в том, что Штемпфле каким-то образом узнал о, скажем так, сильно компрометировавших Гитлера отношениях с Гели Раубаль»
«С кем?» – удивилась Элли. Ибо это имя слышала точно впервые. Шварценберг объяснил: «С Ангелой Марией Раубаль. Племянницей Гитлера – дочерью его единокровной сестры. Тоже Ангелы Раубаль…»
«И что с этими отношениями было не так?» – наигранно-удивлённо спросила Элли. Ибо прекрасно догадывалась, что именно. Профессор улыбнулся и перечислил: «Для начала, инцест… точнее, кровосмешение…»
Сексуальная связь с близкой родственницей.
«… затем садомазохизм… в смысле, БДСМ…»
«Очень интересно» – подумала Элли. «Вот уж никогда бы не подумала…»
«… и, наконец, то ли самоубийство, то ли убийство…»
«Гели Раубаль покончила с собой?» – удивилась Элли.
И тут же поправила себя: «Хотя, чему тут удивляться? Такой дядя кого хочешь до суицидального синдрома доведёт…»
«Согласно официальной версии её смерти» – спокойно-бесстрастно произнёс Вилли Шварценберг, «Ангела Мария Раубаль покончила с собой восемнадцатого сентября 1931 года. На следующий день её тело было обнаружено в мюнхенской квартире, в которой она жила вместе со своим дядей…»
«Они жили вместе?» – удивлённо переспросила Элли.
Профессор пожал плечами: «В то время совместно проживание дяди и племянницы было обыденным явлением – да и сейчас это не такая уж и редкость. Кроме того, в этой квартире на Принцрегентенплац, 16 было аж девять комнат…»
Элли кивнула: «Понятно». Шварценберг продолжал: «Ходили упорные слухи, что Гели не покончила с собой, а была убита…»
«Своим дядей?». Совершенно естественное предположение.
Профессор кивнул: «Утверждалось, что да – тем более, что баллистическая экспертиза показала, что пуля, оборвавшая жизнь Гели, была выпущена из новейшего в то время Вальтера РРК, принадлежавшего Гитлеру. Кроме того, поговаривали, что Бернхард Штемпфле каким-то образом узнал об этом и чуть ли не стал шантажировать Гитлера… за что и поплатился»
«Тогда почему Вы считаете, что это чушь?» – совершенно искренне удивилась Элли. «По-моему, так совершенно логичная версия – весьма убедительная…»
Шварценберг покачал головой:
«И, тем не менее, это полная чушь. Во-первых потому, что Гитлер был абсолютно одержим идеей завоевания абсолютной власти в Германии – причём абсолютно легальным путём, ибо урок Пивного путча он выучил крепко»
«И потому не мог допустить наличия на него такого компромата, как сексуальная связь с племянницей?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.
Профессор кивнул: «Конечно. Ровно то же самое относится и к его якобы БДСМ-наклонностям, о которых не говорили и не писали даже его политические противники, постоянно изобретавшие и публиковавшие о нём всякую чушь…»
«Ибо на самом деле ничего подобного у него и близко не было?» – несколько разочарованно констатировала Элли. Шварценберг пожал плечами: «Может и было… но это совершенно неважно. Ибо у Гитлера было вполне достаточно желания, целеустремлённости и, самое главное, самодисциплины, чтобы не столько подавить, сколько…»
«Сублимировать?». Ещё одно совершенно логичное предположение. «Да, именно сублимировать» – подтвердил профессор. «Сублимировать и свои БДСМ-желания… если они, конечно, имели место, и чувства к племяннице – аналогично…»
«В мощнейший драйв своих политических амбиций?». Риторический вопрос.
Профессор кивнул: «Амбиций, целей, действий… и так далее. Кстати, такой драйв действительно получается весьма и весьма мощным…»
«Но Вы считаете, что ничего такого у Гитлера не было?» – в высшей степени заинтересованно спросила Элли. Шварценберг снова пожал плечами: «Я не психолог; чужая душа – потёмки; Гитлер всегда был очень закрытым человеком… в общем, что-то определённое сказать трудно…»
«И всё-таки?» – не унималась криминальная журналистка.
Принц покачал головой: «Я думаю, что ничего такого не было. Мне представляется… точнее, у меня есть ощущение, что у Гитлера не было ни БДСМ-фантазий-желаний, ни романтических – не говоря уже о сексуально-эротических чувствах и желаниях по отношению к его племяннице…»
«Но это ощущение всё же основано на каких-то фактах?» – не унималась Элли, вспомнив, что она всё же почти уже профессиональная криминальная журналистка… ну и историк Третьего рейха, конечно, хотя и в «другой жизни».
Шварценберг кивнул: «Основано, конечно». И объяснил: «Моя вторая жена – ныне бывшая, была капитально повёрнута на БДСМ. Поэтому мне пришлось…»
«Стать её верхним?» – улыбнулась Элли. «У Вас есть опыт БДСМ?» – удивился профессор. «А что, непохоже?» – рассмеялась она.
Шварценберг внимательно изучил её взглядом, подумал… и вынес свой вердикт:
«Если присмотреться, то очень похоже. Просто я вообще об этом не думал, когда общался с Вами…». И тут же осведомился: «Вы верхняя?»
Она кивнула: «Широко известная в очень узких кругах как госпожа Морриган. Но я Вам этого не говорила…». Он ещё раз внимательно-оценивающе присмотрелся к ней, ещё немного подумал и кивнул: «Великая королева; богиня войны, плотской любви, магии, колдовства и пророчества, способная радикально менять свой облик. Что ж… думаю, просто идеальный псевдоним…»
«Я ирландка по матери» – улыбнулась Элли. «Поэтому выбор был очевиден». И тут же нетерпеливо осведомилась: «Так что насчёт Гитлера и БДСМ?»
Шварценберг вздохнул и объяснил: «Мы прожили вместе почти десять лет… и да, я был её верхним. Чисто верхним – никакого свитчевания…»
«Почему-то я в этом не сомневаюсь» – усмехнулась про себя Элли. Но, естественно, промолчала. Он продолжал:
«Эмили… её звали Эмили… была, как бы это правильнее выразиться, очень плотно интегрирована в местное БДСМ-сообщество. В результате я познакомился чуть ли не со всеми членами этой субкультуры…»
«И каковы Ваши выводы относительно герра Гитлера?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли. «Все поклонники БДСМ принадлежат к одному из очень ограниченного набора психотипов» – объяснил профессор.
Элли это уже знала, поэтому кивнула. Он продолжал: «Психотип Гитлера не совпадает ни с одним. Можете проверить – на кафедре психологии UCLA есть результаты исследований этой субкультуры…»
«Обязательно проверю» – улыбнулась Элли. Ибо ей это может быть очень полезно в работе с клиентами Девушек в ботинках. «А пока поверю Вам на слово…»
«Доверяй, но проверяй?» – улыбнулся профессор. Она кивнула. Он продолжал:
«Что же касается романтико-сексуальных чувств и желаний Адольфа Гитлера по отношению к Гели Раубаль, то я считаю, что их не было и быть не могло потому…»
Он сделал многозначительную паузу.
«… что Гитлер в течение тринадцати лет был сначала любовником, а затем де-факто мужем Евы Браун. Которая, во-первых, совсем другой психотип, чем Гели Раубаль – ничего общего; а, во-вторых, романтические отношения Гитлера с Евой Браун начались за два года до гибели Гели Раубаль…»
«А Гитлер свято соблюдал принцип one girl at a time?» – усмехнулась Элли.
«Свято» – подтвердил Шварценберг.
«Тогда как же на самом деле Гитлер относился к своей племяннице?» – осведомилась Элли. «Какими были его истинные чувства по отношению к ней?»
«Чисто отцовские» – спокойно ответил профессор. И объяснил:
«Судя по всему, у Гитлера был очень сильно развит родительский… точнее, отцовский инстинкт. Но он очень рано – ещё задолго до Преображения – сублимировался в любовь к Германии…»
«В любовь к Германии???» – изумилась Элли. «Но нам в школе рассказывали совсем другое…»
«Что для Гитлера и вообще для нацистов и Германия, и немецкий народ были лишь инструментами реализации их безумных расистских идей и гегемонистских… точнее, имперских амбиций?» – усмехнулся Шварценберг.
Элли кивнула. «Это полная чушь» – уверенно заявил профессор. «Оголтелая антинацистская пропаганда, не имеющая никакого отношения к реальности»
Глубоко вздохнул и констатировал: «Придётся прочитать Вам ещё одну мини-лекцию». Фройляйн Фёрстер улыбнулась: «С удовольствием послушаю»
Шварценберг глубоко вздохнул – и приступил к лекции:
«Стараниями советского, российского и западного агитпропа история Третьего рейха состоит чуть ли не полностью из сплошных заблуждений и фальсификаций. Адольфа Гитлера считают то психопатом, то вообще сумасшедшим, то слугой темных сил – Высших Неизвестных…»
Элли кивнула: «Я читала Утро магов… та ещё оккультная ахинея…»
Профессор кивнул – и продолжил: «… то бандитом с большой дороги европейского масштаба, то кем-то вроде Теда Банди… аналогично. Все это полнейшая чушь… точнее, совершенно оголтелая анти-немецкая пропаганда…»
«Оголтелая – это точно» – усмехнулась про себя Элли. Профессор продолжал:
«На самом деле, и Гитлер, и вообще практически все национал-социалисты – по крайней мере, элита НСДАП, СС и Фюрерштаата – были совершенно искренними патриотами. Которыми двигала глубокая, очень сильная и совершенно искренняя любовь к Германии и немецкому народу…»
Элли молчала, переваривая услышанное. Шварценберг вдохновенно продолжал:
«Патриотизм национал-социалистов был в высшей степени практичным и прагматичным. Ибо заключался в том, что они совершенно искренне стремились к тому, чтобы принести как можно больше блага – в конечном итоге, счастье – Германии и немецкому народу. Разумеется, в их понимании…, впрочем, в то время это практически полностью соответствовало действительности…»
Глубоко вздохнул – и перечислил: «Отменить преступные и убийственные ограничения, наложенные Версальским договором; вернуть территории, отторгнутые версальскими бандитами; восстановить экономику Германии; вернуть немцам гордость за свою страну и свой народ.
Вернуть Германии статус великой державы; гарантировать, что ужасы блокады и голода 1917-19 годов никогда не повторятся; ликвидировать экзистенциальную угрозу, которую большевистский СССР представлял собой не только для Германии, но и для всей Европы…, пожалуй, даже для всего мира»
«С последним не поспоришь» – кивнула Элли. Профессор продолжал:
«Причем, а (в полном соответствии с названием и доктриной своей партии) в первую очередь трудовому народу. В который он (помимо крестьян и наёмных работников) включал и матерей-домохозяек, занимавшихся воспитанием детей. Причём ещё как включал…»
«Похоже на правду» – подумала Элли, вспомнив книги, статьи, и архивные документы, с которыми она ознакомилась во время работы над Человеком из Нюрнберга. Шварценберг вдохновенно продолжал:
«К сожалению, интересы других стран, наций, народов для национал-социалистов не существовали вообще. Совсем. Более того, они относились к ним только и исключительно как к инструментам удовлетворения потребностей Германии и немецкого народа – в первую очередь, финансовых и функциональных…»
«Отсюда и идея Лебенсраума – жизненного пространства на Востоке?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли. «И колониальных войн; и порабощения населения оккупированных территорий… да и собственных евреев?»
«С евреями несколько сложнее» – поправил её Шварценберг. «Гораздо сложнее, на самом деле. А в остальном да, так оно и было…»
И продолжил: «Как ни странно, из этого правила Гитлер иногда делал исключения для своих ключевых союзников – Италии и Японии – что весьма поспособствовало поражению Германии в войне…»
«О да!» – усмехнулась Элли. «Особенно Японии…»
«На самом деле, особенно Италии» – снова поправил её профессор. «Ибо именно военная помощь – точнее, помощь военной интервенцией – Италии на Балканах, в Греции и в Северной Африке – отвлекла с Восточного фронта ресурсы, которых, судя по всему, вермахту не хватило, чтобы разгромить Красную Армию и вынудить СССР к капитуляции по образу и подобию французской. Что автоматически означало бы победу и на Западном фронте…»
Элли пожала плечами: «Возможно. Я не настолько хорошо знакома с историей Второй мировой войны, чтобы иметь по этому поводу своё мнение»
Шварценберг кивнул – и продолжил: «Поэтому национал-социалистов было бы совершенно корректно назвать ещё и национал-социопатами…»
«В точку» – с уважением кивнула Элли. «Уж поверьте дочери – и лучшей и самой близкой подруге очень успешного психолога и психотерапевта…»
Профессор благодарно кивнул – и продолжил: «ибо они были полностью зациклены на благе своей нации – в их понимании, разумеется и совершенно безразличны к страданиям и интересам других наций и народов…»
«Очень похоже на правду» – подумала Элли. Шварценберг продолжал:
«А вот Сталин, в отличие от Гитлера, был самым натуральным социопатом. Ибо Сталину было глубоко наплевать на интересы любого народа. Хоть русского, хоть украинского, хоть польского, хоть грузинского. Хоть немецкого. Хоть еврейского.
И любого человека кроме себя любимого. Его заботили только собственные интересы. В первую очередь – власть. Ничем не ограниченная власть над как можно большей территорией и как можно большим числом индивидуумов. Желательно, над всем миром.
Поэтому назвать Сталина патриотом может только оголтелый сталинист. Ибо плевать Сталин хотел на интересы и страдания граждан СССР, которые для него были лишь инструментами в его безумном мегапроекте Земшария…»
«И это очень похоже на правду» – подумала Элли. Профессор продолжал:
«Если Гитлер – это реинкарнация средневекового европейского императора Фридриха Барбароссы, ибо уж очень схожий менталитет… да и легенда подходящая имеется; то Сталин – это реинкарнация восточного деспота–завоевателя. Чингисхана, Тамерлана… пожалуй, именно Тамерлана…»
«Легенда?» – удивилась Элли. «Какая легенда?»
«Ещё средневековой… точнее, позднесредневековой, появившейся столетия спустя после гибели Фридриха I Гогенштауфена» – спокойно ответил профессор. «Согласно этой легенде, император не утонул в 1190 году в ныне турецкой реке Селиф – кстати, обстоятельства его смерти до сих пор точно неизвестны…»
Сделал театральную паузу – и продолжил: «а удалился в одну из пещер в горе Кифхойзер в Тюрингии – на ней находятся руины одноимённого и весьма таинственного замка – и погрузился в глубокий сон…»
«В вечный сон?» – усмехнулась Элли. «В том-то и дело, что не в вечный» – задумчиво протянул Шварценберг. «Легенда утверждает, что великий император дремлет за столом, но периодически просыпается – и посылает двух воронов на разведку. Посмотреть, всё ли в порядке в его родной Германии…»
Глубоко вздохнул – и сбросил очередную бомбу. Увесистую.
«… и если окажется, что над Германией нависла экзистенциальная угроза…»
«… то он проснётся окончательно, выйдет из пещеры на свет Божий – и ликвидирует эту угрозу» – закончила за него Элли. Ибо не нужно быть профессором квантовой физики, чтобы догадаться…
И ту её словно молнией ударило: «Вы серьёзно считаете, что Адольф Гитлер был реинкарнацией императора Фридриха Барбароссы? И именно поэтому дал именно его имя операции по превентивному удару по СССР? Чтобы устранить большевистскую экзистенциальную угрозу и Германии, и Европе, и всему миру?»
Вилли Шварценберг пожал плечами: «Я-то нет… хотя лично я не вижу никакого принципиального противоречия между теорией реинкарнации и христианским вероучением… как, кстати, и некоторые раннехристианские богословы… впрочем, не только раннехристианские…»
«Как… никакого противоречия?» – растерянно пробормотала Элли. Ибо в школе Святой Урсулы на уроках Закона Божьего… то есть, христианского богословия её учили прямо противоположному.
Профессор объяснил: «Протестанты… точнее, реформаты и православные утверждают, что после смерти физического тела человеческая душа попадает либо в Ад, либо в Царствие Небесное. Католики добавляют третий возможный вариант – чистилище, который некоторые православные богословы признают, только называют посмертными мытарствами души…»
Элли кивнула. Ибо вот это полностью совпадало с тем, чему её на уроках богословия учили сёстры-урсулинки. Вилли Шварценберг продолжал:
«Некоторые, скажем так, свободомыслящие католические богословы…»
«Еретики, короче говоря» – усмехнулась про себя Элли. Но промолчала.
«… считают и утверждают, что посмертных вариантов для человеческой души гораздо больше…»
«Например?» – с некоторым скепсисом осведомилась Элли. «Например, Вальхалла… точнее, Асгард, частью которого Вальхалла является – наряду с Фольквангром…»
Элли кивнула. Ибо о скандинавской мифологии – спасибо преподавателям школьного курса сравнительной мифологии – имела довольно неплохое представление. И уже гораздо менее скептически уточнила: «… куда попадают души павших смертью храбрых воинов, которые по тем или иным причинам не заслужили ни Ада, ни Царствия Небесного, ни Чистилища…»
«Совершенно верно» – подтвердил Шварценберг. «Например?» – уже совсем без скепсиса осведомилась Элли. Профессор пожал плечами: «Например, солдаты и офицеры союзников, которые сражались с японской императорской армией, флотом и ВВС на Тихом океане…»
«Или ваффен-СС, которые сражались с большевиками на Восточном фронте» – не сколько спросила, сколько констатировала Элли. «Или ваффен-СС» – эхом подтвердил австрийский принц.
«А кто считает… или считал?» – удивилась Элли. И тут её осенило: «Общество Туле? Которое выбрало Адольфа Гитлера для Преображения потому, что увидело в нём реинкарнацию Фридриха Барбароссы?»
«Я не исключаю такой возможности» – не столько подтвердил, сколько прокомментировал Шварценберг. «А Гиммлер?» – уже весьма заинтересованно спросила Элли. «Чьей реинкарнацией был Генрих Гиммлер?»
«Генрих Гиммлер считал себя – по некоторым утверждениям, совершенно серьёзно считал – реинкарнацией своего тёзки…»
«Кто бы сомневался» – фыркнула про себя Элли. Но промолчала.
«… германского короля Генриха I Птицелова, прозванного так из-за своего хобби. Утверждается, что гонцы с известием о его избрании королём Германии застали его, когда он занимался ловлей птиц близ саксонского города Кведлинбург…»
«Очень даже может быть» – подумала Элли. Но вслух спросила: «Общество Туле придерживалось того же мнения, что и сам Гиммлер?»
«Думаю, что да» – подтвердил профессор. «Иначе совершенно непонятно, почему они выбрали в проектировщики и строители СС-Штаата…»
«Курячьего фермера?» – рассмеялась Элли. Шварценберг кивнул. Она спросила:
«А Преображение было по сути не чем иным, как пробуждением реинкарнации… то есть сущности, инкарнацией которой были, соответственно, Адольф Гитлер и Генрих Гиммлер?»
Профессор кивнул – и задумчиво добавил: «Которые в детстве посещали один и тот же католический храм – только Гитлер в австрийском Леондинге, а Гиммлер – в германском Мюнхене. Точнее, храмы-то территориально разные, но посвящённые одному и тому же христианскому святому»
«Какому?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли.
«Святому Михаилу Архангелу» – бесстрастно ответил Шварценберг. «Главнокомандующему Божьим войском в святой войне с Армией Тьмы под предводительством злейшего врага рода человеческого…»
«Не верю в такие совпадения» – уверенно подумала Элли. Но вслух задала совершенно иной – и абсолютно естественный вопрос:
«Всё это, конечно, очень и очень интересно – и я глубоко и искренне благодарна Вам за эту мини-лекцию…»
«Не стоит благодарности» – улыбнулся профессор.
«… но какое отношение всё это имеет к Адольфу Гитлеру и Гели Раубаль?»
«Самое прямое» – спокойно ответил Шварценберг. И объяснил: «Всё дело в том, что отцовский инстинкт Гитлера оказался слишком мощным…»
«… поэтому не весь сублимировался в любовь к родине…»
«К Германии» – поправил её профессор. «Гитлер родился в Австрии – хоть и на самой границе Германии…»
«Извините,» – улыбнулась Элли. «К Германии, конечно…»
«Но Вы правы» – закончил за неё Шварценберг. «Действительно не весь – кое-что осталось и для бедной Гели Раубаль…». Глубоко и грустно вздохнул – и продолжил: «Бедной потому, что, хотя дядя её действительно любил – что стало совершенно очевидно после её гибели…»
«… он понятия не имел, как с ней обходиться?» – грустно усмехнулась Элли. «И потому его любовь причиняла ей не радость, а боль и страдания; и, в конечном итоге, стала разрушительной, а не созидательной?»
К сожалению, обычная ситуация. Встречается сплошь и рядом; нередко, как и в этом трагическом случает, с совершенно катастрофическими последствиями…
Профессор кивнул: «К сожалению, именно это и произошло».
И объяснил: «В 1923 году – ещё до Пивного путча, разумеется, отец Гели умер – и Адольф Гитлер, как единственный совершеннолетний близкий родственник, был назначен опекуном пятнадцатилетней Гели…»
«Вот счастье-то привалило» – усмехнулась про себя Элли. «Он по самые уши в подготовке государственного переворота, а на него вдруг сваливается малолетка в самом трудном возрасте, с которой совершенно непонятно, что делать…»
«… но она впервые встретилась с ним только в следующем году – во время визита в крепость Ландсберг-ам-Лех, где он отбывал тюремное заключение…»
«А что» – подумала Элли. «чем не объяснение – Гитлер затеял Пивной путч, чтобы отбиться от малолетки, которую ему упорно навязывали социальные службы Веймарской республики. Историки городят одну версию за другой – а ларчик очень просто открывается…»
Шварценберг бесстрастно продолжал:«В 1927 году по окончании школы Гели Раубаль начала изучать в Мюнхене медицину и переехала в пансион недалеко от квартиры Гитлера. Вскоре после зачисления она бросила учебу, чтобы стать певицей… а его вынудила финансировать её уроки пения»
«Вот повезло-то бедолаге Адольфу» – мрачно усмехнулась про себя Элли. «Ещё и дурная на всю голову… точнее, вообще без головы. Даже представить не могу, как он был счастлив – у меня просто воображения не хватит…»
Профессор продолжал: «А уже в декабре 1927 года Эмиль Морис, один из основателей СС и личный шофер Гитлера, сообщил своему шефу, что намеревается жениться на Гели…»
«Не знаю, что там с ней случилось впоследствии» – ещё более мрачно подумала Элли. «но я бы на месте Адольфа Великого точно пристрелила бы это чудо. Пока оно до основания не разрушило все его планы… а то и вообще всю его жизнь…»
Шварценберг продолжал:
«Гитлер отреагировал предсказуемо – в январе 1928 года он уволил Мориса без предупреждения. Поскольку Раубаль еще не достигла совершеннолетия – в то время это был 21 год, брак без согласия опекуна был невозможен… так что бравый Эмиль отвалил несолоно хлебавши. Однако остался в СС, несмотря на наличие предков-евреев – и даже дослужился до обер-фюрера…»
«Видимо, основательно отшил бедную Гели» – усмехнулась про себя Элли. «Да так, что надолго запомнила – и сделала выводы…»
А вслух спросила: «То есть, Вы всё же считаете, что Гели Раубаль покончила с собой – когда накопилась критическая масса таких вот оплеух от дяди? Что он всё же довёл её до смертельной черты… ну, или она сама себя довела? Ибо этот конфликт явно был не первым – и далеко не последним…»
Шварценберг покачал головой: «Нет, Элли – и абсолютно уверен, что её убили…»
«Убили?» – удивилась она. «То есть, это был точно не её дядя?»
«Совершенно точно» – с абсолютной уверенностью ответил профессор.
«Почему Вы так в этом уверены?» – удивилась Элли. «Он не мог поднять руку на женщину даже в состоянии аффекта?»
Шварценберг кивнул: «И это тоже, конечно. Но главное то, что у него просто не было мотива. Никакого…»
Элли задумалась – затем кивнула: «Пожалуй, Вы правы. Если исключить романтику – хоть обычную, хоть БДСМ… то да, никакого мотива не просматривается. Вообще. Совсем…»
И тут же предположила: «А может, всё-таки самоубийство?»
Профессор уверенно покачал головой: «Исключено». И объяснил: «Во-первых, способ. Девушки такого психотипа, как Гели, никогда не выберут пистолет…»
«Ибо слишком трепетно относятся к своему тельцу?» – усмехнулась Элли.
Шварценберг кивнул: «Да. А если вдруг и схватят ствол, то стрелять будут себе в рот…». Опытная ассистентка патологоанатома кивнула:
«По той же причине. Чтобы рана была практически незаметна… и чтобы после смерти выглядеть красиво…»
А про себя подумала: «Типичная женщина…». Профессор констатировал: «А поскольку пуля попала в лёгкое – Гели по сути, задохнулась…»
Элли кивнула: «Понятно». Шварценберг продолжал: «Во-вторых, Гели не оставила прощального письма…». Фройляйн Фёрстер покачала головой:
«… что для такой экзальтированной и эгоцентричной особы, помешанной на привлечении к себе максимального внимания, было совершенно невозможно» – закончила за него Элли. «Кроме того, если она была уверена – а она явно была уверена – что до смерти ей довёл её дядя…»
«… она бы в этом письме вылила на него цистерну всем известного пахучего вещества» – усмехнулся профессор. «Возможно даже, что не одну…»
И продолжил: «В-третьих, её брат Лео, который за неделю до этого ходил с ней в горы, на допросе в полиции сообщил, что не заметил ничего, совершенно ничего, что предвещало бы трагедию. А поскольку Гели совершенно не умела скрывать свои чувства…»
«Я поняла» – вздохнула Элли. Шварценберг продолжал:
«Гели Раубаль была похоронена четыре дня спустя – 23 сентября 1931 года – на Центральном кладбище Вены. Гитлер впал в сильную депрессию и посетил могилу только через три дня. Он распорядился сохранить ее комнату в том виде, в каком она ее оставила, и повесить ее портреты в своей комнате и в рейхсканцелярии в Берлине…»
«Поведение отца, потерявшего дочь, а не мужчины, потерявшего возлюбленную» – констатировала Элли. «Я тоже так думаю» – согласился профессор.
«Тогда кто же убил бедную девушку?» – удивилась Элли. «Догадайтесь» – улыбнулся Шварценберг. «Вы же криминальная журналистка, специализируетесь на висяках – вам и карты в руки…». Она осторожно осведомилась: «Те, кто был уверен, что если не убрать её с дороги, то весь их план окажется под угрозой?» –
«То она не позволит Адольфу Гитлеру прийти к власти и создать Третий рейх – единственную силу, способную спасти Германию и Европу, да и всю человеческую цивилизацию от оккупации, порабощения и уничтожения большевистскими ордами» – уточнил профессор.
«Общество Туле? Которое официально прекратило своё существование, но на деле очень даже нет?»
«Думаю, что да» – согласился принц.
«Понятно» – мрачно усмехнулась Элли. «Когда ставки настолько высоки, а угроза настолько экзистенциальна, то и миллионом пожертвовать можно – не то, что одной экзальтированной безголовой глупышкой…»
И тут же задала ещё один совершенно естественный вопрос: «Но наш добрый патер мог узнать обо всём этом – и ему на всякий случай заткнули рот…»
Шварценберг покачал головой: «Это вряд ли. Догадаться мог, конечно, тем более, что всё произошло в городе, где он в то время жил и поэтому об этом деле не говорил только ленивый. Но поднимать волну, когда полиция уже официально признала смерть Гели самоубийством…»
«Кстати, почему?» – с удивлением осведомилась Элли. «В политику лезть не хотела… в смысле, не хотели детективы убойного отдела – или просто не хотели возиться с убийством, шансы на раскрытие которого были исчезающе малы?»
«Думаю, и то, и другое» – ответил профессор. «Ну, а что касается нашего доброго пастыря… точнее, совсем даже не доброго, если судить по его биографии, то нет, никакой угрозы ни для исполнителей, ни для организаторов, ни, тем более, для заказчиков убийства Гели Раубаль, Штемпфле, конечно же, не представлял…»
«Тогда за что же его убили?» – растерянно спросила Элли. «И кто?»
«Чтобы ответить на этот вопрос» – задумчиво-загадочно ответил Шварценберг, «нам придётся – как это принято в ФБР и не только – заняться виктимологией. Если быть более точным, то достаточно подробно изучить биографию нашего святого отца… точнее, совсем не святого…»
«Очень похоже на правду» – подумала Элли. «В смысле совсем не святого»
Но промолчала. А профессор Вилли Шварценберг вдохновенно приступил к очередной мини-лекции.
День Сингулярности 