Тайные тропы истории. Категорический императив

10 апреля 146 года до Рождества Христова

Близ Карфагена, Северная Африка

Консул Римской республики, командующий римским экспедиционным («африканским») корпусом Публий Корнелий Сципион Эмилиан вот уже несколько дней находился в несколько противоречивом состоянии духа.

С одной стороны, его настроение было почти триумфальным – ибо он уже практически добился едва ли не важнейшей военной победы в истории Рима – победы в войне с ключевым соперником Рима Карфагеном (уже третьей по счёту).

Причём не просто победы, а победы сокрушительной и потому окончательной – ни у римлян, ни у карфагенян… да, собственно, вообще уже ни у кого не было сомнений, что Карфаген будет полностью захвачен римлянами и прекратит своё независимое существование.

Осада шла уже почти два года – и до недавнего времени безуспешно для римского экспедиционного корпуса. Первый штурм города был отбит с большими потерями для римлян, а отряды карфагенской армии, которые покинули город и рассредоточились по окружающей территории, постоянно тревожили римлян своими весьма успешными набегами. Нанося немалый ущерб осаждавшим.

Осознав, что война зашла в безнадёжный тупик (как говорится, не прошло и двух лет), римский сенат, наконец, сделал то, что следовало сделать с самого начала осады. Избрать Сципиона консулом (главой администрации Римской республики) и поручить ему командование всем африканским экспедиционным корпусом.

Решение было естественным (и безальтернативным), ибо Сципион уже не раз и не два спасал римский корпус от чувствительных поражений во время этой – уже третьей по счёту – Пунической войны.

Сципион подошёл к делу в высшей степени разумно. Начав с реорганизации армии и восстановления (драконовскими мерами) пришедшей в упадок дисциплины. Добившись успеха, он перешёл к активным действиям.

Решительным штурмом он захватил внешнюю стену города, а его военные инженеры (лучшие в мире с огромным отрывом) в рекордные сроки построили огромную дамбу. Тем самым наглухо закрыв гавань города и лишив его защитников поставок продовольствия извне.

Карфагеняне проявили упорство и изобретательность, прокопав канал и выведя через него свои суда в море. Не помогло – суда были безжалостно уничтожены многократно превосходящим римским флотом (римляне извлекли уроки из двух предыдущих пунических войн).

А римские инженеры… правильно, перекрыли и этот канал. И параллельно восстановили захваченную римлянами внешнюю стену Карфагена. Обеспечив полную блокаду города, что полностью отрезало его от поставок продовольствия.

В результате в Карфагене начался голод, от которого погибло большинство горожан. Ну а после взятия римлянами крепости Неферис на юге Тунисского залива Карфаген остался без поддержки извне – ибо его африканские союзники (а также покинувшие город карфагеняне) были наголову разгромлены. Их потери составили 70 тысяч убитыми и 10 тысяч пленными – спаслись мене четырёх тысяч, которые уже не могли ни на что повлиять.

И, тем не менее, Сципиона вот уже несколько дней в самом прямом смысле слова мучил в самом прямом смысле экзистенциальный вопрос: что, собственно, делать с Карфагеном после того, как он будет неизбежно взят (вопрос был лишь в том, сколько дней это займёт и сколько римских жизней потребует).

С одной стороны, существовала определённая римская традиция. Оккупированные территории превращались в римскую провинцию, их столица – в опорный пункт Рима, ну а население частично обращалось в рабство, а частично превращалось в подданных Рима (некоторым даже давали римское гражданство – со всеми вытекавшими из этого немалыми привилегиями).

Однако была одна загвоздка – слишком уж громко в своё время Марк Порций Катон Старший («Катон Цензор») требовал Carthago delenda est – «Карфаген должен быть разрушен!».

Непримиримый враг Карфагена, он заканчивал этой фразой все свои речи (вне зависимости от их тематики) в римском Сенате. Катон Цензор умер три года назад, но эта его фраза, ставшая крылатой, зажила самостоятельной жизнью.

Причём жизнью настолько влиятельной, что просто так от неё отмахнуться было не то, чтобы уж совсем невозможно… просто опасно для карьеры. Как военной, так и политической – даже для такого феноменально успешного полководца, как Публий Корнелий Сципион Эмилиан.

На первый взгляд, влиятельность этой фразы в Риме (и многолетняя фанатичная настойчивость её автора), имели вполне рациональное и логичное объяснение. Несмотря на победы в обоих предыдущих Пунических войнах, римляне всё же «по ходу дела» потерпели ряд унизительных (а то и вообще разгромных) поражений от Карфагена и обоснованно боялись его экономического и военного возрождения (которое уже произошло аж дважды за предыдущее столетие).  

Что вызвало вполне обоснованное горячее (если вообще не непреодолимое) желание устранить карфагенскую угрозу раз и навсегда. Разрушив ненавистный город до основания. Стерев его с лица земли.

Однако Сципион слишком хорошо знал «своего брата сенатора» (да и вообще римскую элиту), чтобы принять это вроде бы логичное объяснение. Ибо эта публика была настолько рациональной и меркантильной, что для неё уничтожение столь лакомых активов как карфагенская недвижимость (не говоря уже о том, что в этой недвижимости было спрятано) было если не вовсе неприемлемым, то крайне нежелательным.

Кроме того, он выслушал не одну и не две речи Катона Старшего в римском Сенате. И потому чувствовал, что у этого фанатичного призыва были не только логичные, рациональные, естественные причины. И уж точно не только эмоциональные. А решения сверхъестественные, связанные не с миром людей, а с миром богов. Которые Катон Цензор не хотел – или не мог – озвучивать.

«Вы совершенно правы, уважаемый консул» – раздался откуда-то из-за спины Сципиона странно-неотмирный голос (что совсем уж удивительно, женский).

«Мой хороший знакомый Катон Старший действительно не мог озвучить настоящие причины, по которым он постоянно требовал полного разрушения, уничтожения Карфагена…». И неожиданно добавил: «Хотя очень хотел. Однако мою просьбу сохранить эти причины в тайне он не выполнить никак не мог…»

Сципион резко обернулся. И буквально остолбенел, разом лишившись дара не только речи, но и движения. Ибо перед ним, на расстоянии буквально пары шагов стояла женщина ослепительной, оглушительной, просто убийственной красоты. Красоты абсолютно совершенной и потому неотмирной – человеческие существа просто неспособны произвести на свет столь идеальное, совершенное творение.

Облачена (именно облачена, а не просто одета) незнакомка была в типичный наряд знатной римской женщины. Белоснежная шёлковая туника таларис с длинными рукавами.

Длинная, до щиколоток тёмно-алая (яркие цвета не поощрялись) шерстяная стола (как и полагается, с короткими рукавами, ибо туника была с рукавами длинными), перехваченная чёрным по-армейски широким поясом с огромной странной золотой пряжкой в форме колеса со спицами в виде молний.

Что очень странно, на столе отсутствовала теоретически обязательная пурпурная оборка по нижнему краю столы. Костюм незнакомки завершали ботинки-кальцеи из тонкой кожи (закрытые, дабы защитить нежные женские ступни от вездесущего в Северной Африке песка). Тоже почему-то чёрные.

Чёрный-белый-красный. В высшей степени эффектное (если не самое эффектное) сочетание цветов.

Койне незнакомки (диалект греческого языка, являвшийся lingua franca того времени в Средиземноморье) тоже был странным. С одной стороны просто идеально правильным (возможно даже, что слишком идеальным), а с другой каким-то неотмирным.

Армия Рима была многонациональной (как, собственно, и весь Рим), поэтому Сципиону приходилось сталкиваться с едва ли не всеми диалектами койне – но он был готов поклясться, что диалект незнакомки был совершенно уникальным.

Незваная гостья между тем спокойно и бесстрастно продолжала: «Впрочем, это неважно. Важно лишь, что Катон Цензор был абсолютно прав – поэтому вы должны выполнить его указание…»

И объяснила, отдавая самый что ни на есть настоящий боевой приказ: «Карфаген должен быть полностью разрушен. Население необходимо полностью обратить в рабство, здания сжечь. Всё, что уцелеет, разрушить до основания, после чего всю территорию перепахать плугом и засыпать солью…»

Сделала многозначительную паузу и добавила: «Те, кто не пожелает сдаться, укроются в храме Эшмуна на высокой скале…». Предсказание было совершенно логичным, поэтому Сципион не увидел в нём ничего сверхъестественного.

«… их надлежит сжечь живьём вместе с храмом…»

«Вы представляете себе, во сколько это обойдётся…» – с трудом выдавил из себя Сципион. Ибо в то время соль была не просто дорогим, а очень дорогим продуктом. Незнакомка обворожительно улыбнулась: «Вам – ни во сколько…»

И объяснила: «После того, как город будет взят штурмом, в контролируемую вашим экспедиционным корпусом гавань войдёт корабль с солью. Которой хватит, чтобы выполнить указание Катона Старшего…». Сципион в высшей степени изумлённо уставился на женщину: «Кто вы?»

Совершенно естественный вопрос. Незнакомка ещё более обворожительно улыбнулась: «Меня зовут Элина. Однако я предпочитаю, чтобы меня называли Лилит. Это древнее и очень красивое ассирийское имя…». На ассирийку она была совершенно непохожа. Впрочем, она была вообще ни на кого не похожа. Женщина без национальности…

И добавила: «Можете считать меня посланницей богов. Если быть более точной, то Юпитера…». Верховный бог римского пантеона. Бог неба, грозы и дневного света, высшее божество, охраняющее мировой порядок, небесный покровитель римского государства. Обворожительно улыбнулась: «Чтобы это доказать…»

Не спрашивая разрешения, Элина/Лилит буквально в одно мгновение переместилась к корзине, в которой располагались мечи Сципиона. Два гладиуса (точнее, gladius hispaniensis – испанских меча).

Ранние древнеримские мечи были похожи на мечи греков и назывались ксифос. Однако с III века до нашей эры римляне приняли на вооружение меч, который использовали кельтиберы (испанские племена – отсюда и название) в конце Второй Пунической войны.

Взяла во внешне нежные женские руки меч… и одним лёгким движением, совершенно не напрягаясь, переломила его пополам. От изумления Сципион аж присел на лавку. Элина протянула ему второй меч:

«Ударь меня. Прямо в солнечное сплетение. Только не со всей силы, а то запястье сломаешь…». В римской армии гладиус был не рубящим, а колющим оружием, ибо римская тактика боя подразумевала бой в сомкнутом строю, в котором рубящие удары были практически невозможны. Зато прямой колющий удар римского легионера пробивал любой щит.

Сципион повиновался. С трудом поднялся с лавки, взял из рук Элины гладиус… и ударил её точно в солнечное сплетение. Лилит оказалась права – он едва не сломал себе запястье. Ибо ощущение было… словно он ударил мечом каменную стену. Он положил меч на лавку, растёр запястье (болит, чтоб его) и снова присел. Глубоко вздохнул – и объявил: «Верю. Верю, что ты – посланница богов…»

И, немного подумав, осторожно и даже как-то робко осведомился: «Я могу узнать, почему? Почему так важно, чтобы Карфаген был разрушен – причём именно так, как ты говоришь?»

Элина в очередной раз обворожительно улыбнулась: «Можешь, конечно».  И задала совершенно неожиданный вопрос: «Ты, конечно же, знаешь, что такое Тартар?». Сципион пожал плечами – ибо в римской мифологии был, мягко говоря, не силён.

«Насколько мне известно» – осторожно начал он, вспомнив рассказы его матери, «Тартар – это мрачная бездна, самая нижняя часть Аида – царства мёртвых. Туда никогда не проникает свет солнца. Три слоя мрака и высоченная медная стена окружают Тартар. Вечный мрак и вечный холод царят в этой бездне, где в бессрочном заключении томятся низвергнутые титаны…»

Божества второго поколения, дети Урана (Неба) и Геи (Земли). При их рождении что-то пошло не так, ибо эти детишки оказались настолько злобными и агрессивными, что уже через неделю после появления на свет растерзали некоего Загрея – старшего брата Диониса (тот, впрочем, был тот ещё отморозок).

Зевс (в римской мифологии Юпитер) не счёл последнее смягчающим обстоятельством. И поэтому отправил убийц в Тартар на вечное заключение (аналог пожизненного для бессмертных существ).

Элина покачала головой: «Не совсем так. На самом деле, Тартар – царство Абсолютного Зла…». Сделала многозначительную паузу и продолжила: «… по сравнению с которым самый страшный злодей и преступник в нашем мире – просто кроткий ягнёнок. Тартар действительно отделён от нашего мира гигантской стеной, хотя и не медной, а…».  Она неожиданно запнулась, затем продолжила: «… впрочем, это неважно. Важно, что эту стену построил Юпитер…»

На самом деле, конечно, не Юпитер, а Господь Бог Всемогущий, но этого Сципиону знать было не нужно. «… и с той стороны её пробить невозможно. Поэтому наш мир защищён от Абсолютного Зла… почти»

Это уточнение Публию Корнелию Сципиону Эмилиану не понравилось категорически. Элина объяснила: «Почти потому, что в нашем мире обитают человекоподобные существа…»

Которых называют нефилимами. Впрочем, и это Сципиону знать было совершенно не нужно. «…  смысл существования которых состоит в том, чтобы пробить эту стену с нашей стороны. И, в конечном итоге, превратить наш мир в самый настоящий Тартар. В котором всем очень страшно, очень больно, очень одиноко и никто никого не любит. И длится весь этот ужас вечно…»

Сципион, будучи человеком весьма неглупым (кроме того, с большим опытом в военном деле), начал догадываться, к чему клонит Совершенная. Однако благоразумно промолчал. На всякий случай. Элина продолжала: «Карфагеняне – как элита, так и простонародье – добровольно пошли в услужение богу Молоху…»

Которому, как это было известно Сципиону (и не только ему) регулярно приносили в жертву маленьких детей, сжигая их заживо. Поэтому обычно веротерпимые римляне уже давно приняли решение ликвидировать эту чудовищную религию. Разумеется, вместе с её жрецами и культовыми зданиями.

«… который является их главным партнёром по ту сторону стены, защищающей наш мир от Тартара. Если их не остановить, то уже в скором времени в стене будет пробита дверь, через которую в наш мир ворвётся Абсолютное Зло…»

«Я всё понял» – по-военному чётко произнёс Сципион. И объявил: «Карфаген будет уничтожен так, как ты приказала. Сожжён, разрушен, распахан и засыпан солью. Отказавшиеся сдаться будут сожжены вместе с храмом…»

Лилит удовлетворённо (и странно-плотоядно) улыбнулась: «Вот и прекрасно». И исчезла, как будто её и не было. Что Сципиона нисколько не удивило.

Штурм Карфагена начался на следующее утро. Упорные и жестокие (и потому донельзя кровавые) уличные бои продолжались шесть дней. В конечном итоге в руках карфагенян осталась только цитадель Бирса. Только тогда финикийцы признали своё поражения и обратились к римлянам с предложением о капитуляции и просьбой сохранить жизнь сдавшимся.

Сципиона согласился даровать жизнь всем, кроме римских наёмников на службе Карфагена (согласно римским законам, они считались совершившими государственную измену, которая кралась смертной казнью).

Из крепости вышли вместе с женами и детьми несколько десятков тысяч карфагенян, которые все поголовно были обращены в рабство. Командующий обороной Гасдрубал вместе с религиозными фанатиками (которые не хотели пощады) и римскими наёмниками (которые на пощаду рассчитывать не могли) действительно укрепились в храме бога Эшмуна (финикийский бог врачевания, обладающий даром возвращать жизнь мертвым), выстроенном на высокой скале.

Как и требовала Лилит, римляне подожгли храм. Лишь Гасдрубал выбежал из храма и вымолил себе пощаду (все остальные предпочли умереть в огне). Увидев это, его жена Иша прокляла мужа как труса, кинула в огонь детей – и сама бросилась в пламя.

Получив одобрение римского Сената (хотя он вполне мог бы этого не делать – консульские полномочия позволяли ему принять это решение самостоятельно), Сципион отдал приказ выполнить волю Катона Старшего (и Совершенной).

Карфаген был вновь подожжён и горел ещё семнадцать дней. То, что не сгорело, было разрушено, после чего территория города была перепахана плугом, и засыпана солью, любезно предоставленной никому не известными людьми.

Центральная площадь города была предана проклятью (жрецами культа Юпитера). Оставшаяся карфагенская территория была превращена в римскую провинцию Африки, столицей которой стала Утика.

Проклятие Карфагена длилось более ста лет. Лишь Юлий Цезарь – де-факто первый римский император – решил восстановить город. Однако этим смелым планам было суждено осуществиться только после его смерти.

Римские инженеры убрали около ста тысяч кубических метров земли, разрушив вершину Бирсы, чтобы выровнять поверхность и уничтожить следы прошлого (и сделать почву вновь плодородной).

На месте цитадели были возведены храмы и красивые общественные здания. Через некоторое время Карфаген стал одним из самых роскошных городов Римского мира, а по величине вторым после Рима городом Запада. Для удовлетворения потребностей трёхсот тысяч жителей города там были построены цирк на 60 000 зрителей, театр, амфитеатр, термы и 132-километровый акведук.

Более двух тысяч лет никто даже не помышлял о том, чтобы открыть Врата Ада в наш мир. А потом пришло время второй Операции Карфаген…

Тайные тропы истории. Позитивное христианство

Фюреру Национал-Социалистической Рабочей Партии Адольфу Гитлеру

02 апреля 1925 года

Мюнхен, Бавария, Веймарская республика

Мой фюрер!

Пять лет назад документ, получивший неофициальное название «25 пунктов» стал официальной программой Национал-Социалистической Немецкой Рабочей Партии. 24-й пункт Программы официально объявил, что «партия, как таковая, стоит на позициях позитивного христианства».

Этот пункт является жизненно важным для успеха НСДАП – как для прихода к власти в Германии, так и для завоевания господства в Европе (Западной и Восточной), ибо все эти страны являются до мозга костей христианскими.

Тем не менее, хорошо известно, что многие члены партии (включая весьма влиятельных) придерживаются антихристианских убеждений – зачастую радикально антихристианских.

Мотивируя это тем, что христианство является «еврейской религией», ключевые составляющие которой (Ветхий и Новый Заветы) созданы евреями. А также тем, что фактические основатели христианства – Иисус Христос и Святые Апостолы Пётр и Павел – были евреями по крови.

Эта позиция является ошибочной не только политически – ибо не позволит партии достичь своих целей ни в Германии, ни за её пределами, но и исторически. Ибо христианство – как и богословская и этическая части ветхозаветной религии (есть ещё и историческая) – является вовсе не еврейской религией.

А религией арийской. Евреи – как обычно – украли ключевые положения арийской религии. Украли у арийцев – и самым наглым образом включили их в состав еврейского Священного Писания. Как Ветхого, так и Нового заветов. Ни словом не упомянув об арийском происхождении этих заимствований.

Вопреки утверждениям евреев (и некоторых историков), Ветхий Завет («еврейская Библия») был написан в VI веке до Рождества Христова – во время так называемого «вавилонского пленения».

Если быть более точным, то в период насильственной депортации в Вавилонию (и последующего интернирования) значительной части еврейского населения Иудейского царства во времена правления царя Навуходоносора II. Который – помимо всего прочего – разрушил Первый Иерусалимский Храм в 586 году до Рождества Христова.

Депортация и интернирование стали ответом властей Вавилона на восстания евреев в Иудее. Этот период завершился с возвращением части евреев в Иудею после завоевания Вавилонии персидским царём Киром Великим.

Вавилон того времени был самым настоящим Вавилоном в смысле смешения наций и религий. Поэтому неудивительно, что во время пленения евреи в течение нескольких десятилетий весьма близко контактировали с иранцами-ариями, которые к тому времени уже более полутысячелетия исповедовали монотеистическую религию.

Зороастризм, который иногда называют маздеизмом – в соответствии с именем Господа Бога в зороастризме (Ахура Мазда). Однако гораздо чаще его именуют именно зороастризмом – по имени основателя этой религии. Пророка Спитамы Заратустры (точнее, Зардушта), который жил и проповедовал в XII веке до Рождества Христова на территории нынешнего Иранского Азербайджана.

Именно Зардушт (а вовсе не Моисей) стал первым человеком, которому было даровано Откровение Божье (что сделало зороастризм первой в истории человечества религией Откровения). Откровение, которое стало основой богословия сначала зороастризма, а затем ветхозаветного иудаизма (не путать с пост-евангельским иудаизмом!), христианства и ислама.

Именно в зороастризме впервые появилась концепция Единого Бога – всеблагого, вселюбящего и всемогущего. Бога-Творца всего видимого и невидимого (и потому Отца Небесного). Получившего имя Ахура Мазда (Ормузд). А также его противника («противоположной инстанции»), который в зороастризме получил имя Ангра-Майнью (Ахриман). Впоследствии у него появятся и другие имена – Дьявол, Сатана, Люцифер, Вельзевул, Баал…

Именно в зороастризме впервые появилось признание человеческой Свободы Воли. Свободы (и способности) выбирать между добром и злом; свободы творить Добро или Зло. Свободы, из которой автоматически следует и ответственность. Ответственность человека за последствия его или её Свободного Выбора – и в этой жизни, и после неё (в загробном мире).

Именно в зороастризме впервые появились хорошо известные нам из христианства и ислама представления о Царствии Небесном (и Аде – его полной противоположности, в котором нет Бога, а есть лишь Абсолютное Зло).

О частном суде после физической смерти человека (по результатам которого душа человеческая отправляется либо в Царствие Небесное – либо в преисподнюю). О воскрешении мёртвых в конце времён.

О линейном (а не циклическом, как до того) течении времени и человеческой истории. Об эсхатологическом чудесном преображении бытия; окончательной победе Ахура-Мазды (т.е., Абсолютного Добра) и изгнания Зла и нашего мира. О Спасителе (Мессии), который возглавит усилия человечества, которые в конечном итоге и приведут к победе Бога над «противоположной инстанцией».

Об ангелах, архангелах и святых. О вселенском Нравственном Законе, которому все без исключения люди должны следовать везде и всегда – независимо от ситуации. О Благой Вести – за 1200 лет до христианства зороастризм называл себя «религией Благой Вести». О семи днях творения.

Проповедуя необходимость Благих Слов, Благих Мыслей и Благих Дел (необходимости не грешить ни мыслью, ни словом, ни делом, ни неисполнением нравственного долга следовать Добру).

Поэтому на самом деле Первое (и потому важнейшее) Откровение Божье было дано вовсе не евреям (которые поэтому являются самозванцами в смысле «избранного народа»), а арийцам. Ибо иранцы, которым было дано Первое Откровение Божье, являются прямыми потомками изначальной нордической (арийской, гиперборейской,) расы, населявшей северную страну Гиперборею (которую называли также Туле или Фула).

Расу, которая после грандиозной катастрофы, погубившей страны её обитания была вынуждена двинуться на юг и в конечном итоге достигла территорий современного Ирана и Индии. Превратившись в индоевропейскую расу.

Первое Откровение Божье было дано арийцам с совершенно очевидной целью. Стать расой-спасительницей человечества; расой, которая в урочный час произведёт на свет Спасителя. Мессию, который покончит со Злом в нашем мире и превратит его в Царство Абсолютного Добра. В инкарнацию Царствия Небесного в нашем физическом, материальном мире.

Ключевым инструментом спасения человечества должно было стать (что совершенно неудивительно) обращение всего человечества в зороастризм – единственную истинную веру.

Однако это предприятие закончилось неудачей – несмотря на энергичный прозелитизм зороастрийских миссионеров. Которые чётко противопоставляли себя иноверцам, считая тех «почитателями дэвов» (т.е. демонопоклонниками). И страстно проповедовали необходимость борьбы с силами зла, которым, по их мнению, поклонялись последователи всех других религий.

Благодаря разработанной до мелочей обрядности, развитому космологическому и, что важнее всего, этическому учению зороастризм стал первой в истории государственной религией (Сассанидской империи).

Тем не менее, в силу целого ряда причин по-настоящему мировой религией зороастризм так и не стал, «застряв» на границах ираноязычной ойкумены. Поэтому Господь Бог оказался вынужден использовать «запасной вариант» – и передать «мессианскую эстафету» еврейскому народу. А зороастризм, «переживший свою полезность», был уничтожен победоносным исламом в VII-VIII веках от Рождества Христова.

Еврейский народ (предсказуемо) тоже провалил свою Великую Миссию. Миссию Спасителей Человечества. Господу Богу пришлось вообще отказаться от от использования нации/расы в качестве Спасителей Человечества.

И сделать таковыми (вне зависимости от расы и национальности) членов организации – христианской Церкви. В первую очередь, Святой Римско-Католической Церкви. Ну и, разумеется, саму эту организацию.

Которая, увы, тоже провалила свою Великую Миссию, оказавшись неспособной ликвидировать ни одну из трёх нависших над человечеством экзистенциальных угроз. Ни угрозу большевизма, ни угрозу либерализма, ни даже еврейскую угрозу.

Поэтому Господу Богу пришлось вернуться к изначальному варианту спасения человечества. Спасения от самого настоящего Ада. К арийскому варианту. Ибо лишь арийская (нордическая) раса, вооружённая учением (идеологией) национал-социализма, способна устранить все вышеперечисленные экзистенциальные угрозы человеческой цивилизации.

Однако для этого необходимо превратить христианство не в противника, а в союзника национал-социализма. А для этого необходимо восстановить историческую справедливость и безжалостно обрубить иллюзорные (т.е., не соответствующие действительности еврейские корни христианства).

И восстановить истинные – арийские – корни христианского вероучения.

Искренне Ваш,

Отец Бернхард Штемпфле, O.S.H.

Точка бифуркации. Лицом к лицу

В самолёте их встретил весёлый на вид сорокалетний улыбчивый генерал СС (группенфюрер и генерал-лейтенант полиции, если быть более точным) в полной фельдграу и усыпанный боевыми наградами как рождественская ёлка игрушками.

Особенно Элли впечатлил Рыцарский крест с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами – высшая военная награда Третьего рейха. Генерал неожиданно проинформировал Элли: «Я сам уже давно хотел с Вами познакомиться; в Городе Ангелов по совсем другим делам… так что очень удачно получилось…»

И не так уж чтобы неожиданно представился: «Ролан фон Таубе». После чего сбросил Царь-Бомбу… впрочем, Элли была уже привычная: «Он же Михаил Евдокимович Колокольцев – это моё настоящее имя – он же полковник госбезопасности СССР Максим Андреевич Котов… под этим именем я работал со Сталиным и Берией… он же полковник Митчелл Феррет – я несколько лет прожил и проработал в Лондоне… он же генерал-майор ЦАХАЛ Ариэль Леви…»

Удобно устроившийся в соседнем кресле доктор Теодор прокомментировал:

«В Государстве Израиль очень немногие посвящённые обоснованно уверены, что, если бы не очень своевременная помощь Роланда, Война за Независимость была бы проиграна…». Пришедшая в себя Элли мрачно усмехнулась:

«… и имел бы место второй Холокост… то есть, уже пятый…».

Гольфстрим набрал высоту. Многоликий Роланд продолжил, сбросив очередную Царь-Бомбу: «… он же кардинал Роберт Малкольм Эш – глава Группы Омега… она же Тайная Инквизиция…». Указал на спонсора Элли и добавил ещё одну бомбу (мощностью поменьше – всего-то с хиросимскую):

«Настоящее имя твоего спонсора – Ханс Каммлер…». Элли изумлённо посмотрела на доктора Теодора… и, наконец, поняла, что именно его он ей сразу напомнил.

Ханс Фридрих Карл Франц Каммлер родился 26 августа 1901 года под знаком Девы в Штеттине (ныне польский Щецин), в семье армейского полковника, впоследствии офицера германской жандармерии Франца Каммлера.

В его детстве и юности ничто не предвещало его блестящей карьеры технаря и строителя – он посещал исключительно гуманитарные гимназии в Бромберге, Ульме и Данциге, намереваясь пойти по стопам отца (для этого лучше всего подходило юридическое – сиречь гуманитарное – образование).

Сначала вроде бы всё складывалось именно так – в феврале 1919 года (то есть, ещё до подписания убийственного для рейхсвера Версальского договора) Каммлер добровольцем вступил в 2-й лейб-гусарский королевы Прусской Виктории полк, в мае того же года перешёл во Фрайкор Россбаха, затем служил в кавалерийском эскадроне и в пограничных войсках.

В послевоенной Германии спрос на гуманитариев был, как бы это помягче сказать, невысоким, поэтому прагматичный (как и подобает родившемуся под знаком Девы) Ханс Каммлер принял решение получить более практичное и востребованное образование. Благо (видимо) способности позволяли.

Поэтому, демобилизовавшись, он поступил на архитектурный факультет Мюнхенского университета, а затем перевёлся поближе к родным пенатам – в университет Данцига.

После окончания университета почти десять лет проработал в Прусской строительной и финансовой дирекции в Берлине, параллельно защитив докторскую диссертацию. Женился, обзавёлся несколькими детьми.

С политическим чутьём (спасибо папе-жандарму) у Ханса Каммлера всегда было зер гут, поэтому неудивительно, что ещё в 1932 году он вступил в НСДАП – и почти стразу же в СС. После прихода партии к власти перешёл в Аграрно-политическое управление Имперского руководства НСДАП, а затем возглавил проект жилищной реформы гау (земли) Берлин.

Где проявил себя достаточно, чтобы его переманил к себе Геринг, сделав главой отдела строительства при Имперском министерстве авиации. В апреле 1940, после начала блицкрига на Западном фронте Каммлер отправился в действующую армии, возглавив строительное бюро 2-го авиационного командования.

Каким-то (неясным для Колокольцева образом) Каммлер попался на глаза рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру. У которого с чутьём на таланты всё было в полном порядке. Он сделал Каммлеру – ещё с 1933 года офицеру СС – предложение, от которого было просто невозможно отказаться. Возглавить весь строительный комплекс Чёрного ордена.

Первого июня 1941 года он вышел на своё новое место работы, где по-настоящему нашёл себя, став одним их самых выдающихся строителей ХХ века – если не вообще новейшей истории.

Первого февраля 1942 года Гиммлер назначил Каммлера главой управленческой группы С (строительство) Главного экономического управления СС – формально заместителем начальника WVHA Освальда Поля по строительству…, впрочем, на деле Каммлер подчинялся непосредственно Гиммлеру.

В сотрудничестве с Полем, Каммлер разработал пятилетнюю программы по организации концентрационных лагерей СС на оккупированных территориях СССР и Норвегии. Именно Каммлер стал руководителем проекта по превращению лагеря Аушвиц в фабрику смерти.

Первого сентября 1943 года Каммлер был назначен особоуполномоченным рейхсфюрера СС по реализации программы создания оружия возмездия – крылатых ракет Фау-1 и баллистических ракет Фау-2. В это проекте (тогда ещё находившемся в ведении люфтваффе) он отвечал за строительные работы и поставки рабочей силы из концентрационных лагерей СС.

С 1 марта 1944 года Каммлер возглавил строительство подземных заводов по производству реактивных истребителей Ме-262. Через три месяца Гиммлер доложил Гитлеру, что стараниями Каммлера и его команды за восемь недель было построено десять подземных авиационных заводов общей площадью в десятки тысяч квадратных метров.

В марте 1944 года Каммлер в качестве представителя Гиммлера вошёл в «авиационный штаб», состоявший из высших чиновников Люфтваффе и Министерства вооружения. Достижения Каммлера настолько впечатлили Геринга, что последний поручил ему переместить все стратегические авиационные объекты под землю. Что и было сделано – в считанные месяцы.

Восьмого августа 1944 года Каммлер становится генеральным руководителем проекта баллистических ракет Фау-2. Он управляет всем процессом — начиная с производства и размещения и заканчивая ведением боевых действий против Англии и Нидерландов.

Именно он непосредственно руководит ракетными атаками. Эта должность, благодаря его неизменному вниманию к деталям (ибо Дева), дала возможность Каммлеру изучить весь процесс управления стратегической программой вооружения — возможность, которая до этого не представлялась никому в нацистской Германии.

В последний день января 1945 года Каммлер становится уполномоченным фюрера по разработке реактивных двигателей, а также руководителем всех ракетных программ рейха – как оборонительных, так и наступательных. Шестого февраля 1945 года Гитлер назначает его ответственным за воздушное вооружение (истребители, ракеты, бомбардировщики).

В конечном итоге, все сколько-нибудь перспективные открытия и разработки в области передовых технологий реализовывались СС под управлением обергруппенфюрера СС (с первого марта 1945 года) Ханса Каммлера.

Поэтому совершенно неудивительно, что к концу войны он подмял под себя все без исключения нацистские проекты Wunderwaffe. В том числе, и те, о которых ничего неизвестно до сих пор никому, кроме очень узкого круга членов организации Die Neue SS.

Руководство этими проектами были сосредоточено в так называемом Строительном штабе Каммлера (понятно, что далеко не только строительном). Таким образом, с этого момента в Третьем рейхе все сколько-нибудь перспективные открытия и разработки в области передовых технологий находились в распоряжении СС.

Разумеется, в лице обергруппенфюрера СС и генерала ваффен-CC Ханса Каммлера. Причём засекречено это было настолько эффективно, что до сих пор имя Каммлера неизвестно практически никому, кроме очень узкого круга историков Wunderwaffe.

Именно эти уникальные знания и опыт (а также совершенно невероятные работоспособность, целеустремлённость, дисциплинированность и, да, перфекционизм типичной Девы) и сделали Каммлера совершенно бесценным кадром для Die Neue SS…

Которые и организовали весьма плотную «дымовую завесу» сообщений о его то ли гибели в бою, то ли самоубийстве, под которой Каммлер (как и прочие наиболее ценные кадры, в сутане католического священника) был вывезен в Швейцарию.

Впрочем, в его случае завеса оказалась недостаточно плотной – он был официально объявлен мёртвым судом Берлин-Шарлоттенбурга лишь 7 сентября 1948 года, а слухи о его чудесном спасении и последующей работе на… разные организации ходят до сих пор.

На самом деле, сразу же после окончания войны Ханс Каммлер возглавлял Управление специальных проектов организации, широко известной в узких исторических и конспирологических кругах как ODESSA. Так её окрестили (что характерно) офицеры контрразведки армии США, которым, впрочем, так и не удалось добыть сколько-нибудь убедительных доказательств даже её существования (не то, что деятельности).

Внешне Каммлер выглядел как ничем не примечательный инженер среднего уровня какого-нибудь строительного инженерного бюро средней руки (будучи в этом плане типичнейшей Девой, он всячески избегал публичности и предпочитал не выделяться). Однако любой, кто достаточно близко его узнавал, очень быстро убеждался в том, что это впечатление было до невозможности обманчивым.

Ибо Каммлер обладал просто нечеловеческой работоспособностью, а также феноменальными и управленческими, и инженерными талантами (на уровне гениальности). Будучи просто оголтелым перфекционистом, он не жалел ни себя, ни других, но добивался результатов, которые иначе как сверхчеловеческими (невозможными даже) назвать было нельзя.

У Каммлера была ещё одна совершенно уникальная способность (как, кстати, и у его шефа Генриха Гиммлера). Невероятный, нечеловеческий (ну, или сверхчеловеческий) талант в кратчайшие сроки разбираться даже в сложнейших и совершенно незнакомых областях знаний.

Что в современном мире головокружительных скоростей и ураганного технологического развития делало его просто идеальным главой Управления специальных проектов Die Neue SS. Которое в последнее время уделяло всё больше и больше внимания и ресурсов разработке передовых ИТ-технологий.

О чём Каммлер немедленно и проинформировал Элли. Что её не особо впечатлило – ибо, будучи чистым гуманитарием, в ИТ она разбиралась на уровне опытного пользователя компьютера – но не более.

Роланд (так она его по понятным причинам воспринимала) улыбнулся – и проинформировал: «Как ты догадываешься, у меня есть что рассказать миру…»

Она сразу всё поняла и кивнула: «… но по понятным причинам Вы не можете опубликовать это под псевдонимом. Вам нужна я, которой достанется вся слава… а вы достигнете своей цели…». Он кивнул: «Рассказать людям правду».

Элли вздохнула – и уверенно объявила: «Я согласна». И тут же осведомилась: «Мне придётся снова поменять специальность – и стать историком Третьего рейха, СССР и Государства Израиль?». Роланд покачал головой: «Не поменять…»

«Вы хотите, чтобы я…». Она запнулась. Ответил неожиданно Ханс Каммлер: «Мы хотим, чтобы ты создала своё детективное агентство, раскрывала висяки, писала документальные детективы…». За него продолжил Роланд: «… некоторые из которых раскрыты нашими людьми…»

Элли вздохнула: «… которые по понятным причинам не могут светиться». Оба её визави кивнули. Она пожала плечами: «Хорошо… сделаю». И ожидаемо осведомилась: «Мы летим в Берлин чтобы… что?».

Роланд покачал головой: «Скорее потому, что… впрочем, об этом ты узнаешь в Западном Берлине…». Улыбнулся, добыл из кармана коробочку и протянул ей: «Это очень сильный стимулятор… трое суток можешь не спать без последствий. Мы с Хансом без него обходимся, а тебе…». Глубоко вздохнул – и продолжил:

«Мне нужно тебе очень многое рассказать – а тебе нужно очень многое переварить…». Она кивнула, взяла коробочку, открыла, приняла таблетку, запила водой и приготовилась слушать… а выслушать было что.

Ибо Колокольцев рассказал ей всю свою биографию от рождения в Белостоке 30 июля 1905 года до приземления в Сантандере 6 мая 1945-го. Всю историю Холокоста с марта 1933 года по май сорок пятого. О Красном терроре (во всех видах, включая жуткий Голодомор и геноцид немцев), об операциях Зондеркоманды К и Отдела IV-H PCXA.

Когда они приземлились в Берлине, Элли поняла, что за несколько часов узнала больше, чем за всю предыдущую жизнь. И не подозревала, что её ожидало ещё большее откровение… в Die Neue Berghof.

Точка бифуркации. Адвокат Дьявола

Решение о том, куда направиться дальше, Элли собиралась принять в коридоре – после некоторых раздумий. Ибо пока что ей было решительно непонятно, стоит ли продолжать поиски ответов на вопросы, учитывая, что последние множились куда как быстрее, чем первые.

Или лучше всё-таки было отложить поход к профессору Торресу и профессору Шеридану до лучших времён, а оставшееся до вечера время посвятить основательной подготовке к одному из важнейших событий в жизни каждой женщины – расставанию с девственностью.

Иными словами, к анатомическому превращению из девушки в женщину, ибо психологически она вообще никогда не была даже девочкой – не говоря уже о девушке. Она сразу родилась вполне себе взрослой женщиной (такое случается, хотя и крайне редко).

Однако и принятие этого – весьма важного – решения ей пришлось отложить на некоторое время. Ибо, едва успев покинуть гостеприимную обитель ещё более гостеприимного австрийского принца, она в самом прямом смысле столкнулась с тем… точнее, с той, кого, пожалуй, менее всего ожидала увидеть в храме Клио.

С сестрой Бенедиктой –преподавательницей новейшей истории – сиречь истории ХХ века в католической школе Святой Урсулы. Причём Элли узнала свою (надо отметить, не так чтобы особо любимую, хотя и уважаемую) учительницу только и исключительно благодаря идеальной памяти на лица.

Ибо одежда сестры Бенедикты радикально отличалась от её облачения на школьных уроках. В школе она одевалась, как и было положено монахине замкнутого ордена – причём в полную монашескую униформу.

Хитон/рубаха, подрясник, пояс, ряса, мантия, капюшон, чепец, бандо, фата и шип. Сочетание чёрного и белого – как полагается в традиционном женском католическом монашеском ордене.

Сейчас же сестра Бенедикта (впрочем, в этой одежде она для Элли была скорее снова Эдит Зильбер) была одета… в, общем, это тоже была в некотором роде униформа (причём весьма похожая на форму СС-Хельферин), однако гражданская. Цивильная. Мирская.

Серый деловой костюм, в котором Эдит Зильбер выглядела скорее, как бизнес-леди, чем как монахиня (светло-серый пиджак и такого же цвета юбка-миди до середины икры), белоснежная сорочка/кофточка, чёрные то ли колготки, то ли чулки (скорее первое, хотя кто их там знает, современных монахинь), чёрные туфли на низком каблуке…

Нельзя сказать, что Элли была так уж сильно удивлена столь радикальной трансформацией учительницы, ибо для неё орден Святой Урсулы (официально Римский союз Ордена Святой Урсулы) всегда был несколько загадочной организацией. Если не сказать странноватой.

В первую очередь потому, что загадочно-странноватой была основательница ордена – святая Анжела Меричи (за какие заслуги перед Церковью она была сначала беатифицирована, а потом канонизирована, Элли так и не поняла).

Анжела Меричи родилась 21 марта 1474 года и уже в ранней юности вступила в третий францисканский монашеский орден – правда, для мирян. Орден в высшей степени элитный, ибо в своё время его членами были такие знаменитости, как Данте, король Франции Людовик IX Святой (тот самый, который добил катарскую ересь), и Микеланджело.

Впрочем, синьорина Анжела никак себя не проявила аж до 60-леьнего возраста, когда она основала Общество Смиренных Сестёр Святой Урсулы (пока что вполне мирское – в монашеский орден оно превратится сорок лет спустя).

Почему именно Святой Урсулы, Элли тоже категорически не понимала, ибо если даже такая христианская мученица и существовала (что далеко не факт, учитывая, насколько сказочно-нереальной была её биография даже по меркам совершенно фантастического сборника небылиц Жития Святых), то совершенно непонятно, какое отношение её история и мученичество имели к выбранной Анжелой Меричи миссии созданного ею общества.

Согласно церковному преданию VII века нашей эры, Урсула жила в середине IV века (трёхвековая разница даёт некоторое представление о достоверности этой истории). Будущая святая (якобы) была обратившейся в христианство дочерью корнуолльского короля и регента Британии Динота (никаких доказательств его существования так и не было найдено).

Урсула (якобы) была так прекрасна и мудра, что слава o ней дошла до дальних стран. Насколько прекрасна и мудра (ибо и то, и другое понятие несколько неопределённое) и насколько дальних, о том её Житие характерно умалчивает.

Как тогда было принято, её сосватали за некоего Конана Мериадока – основателя Бретанского королевства (не путать с Британией – это нынешняя Бретань во Франции). Разумеется, язычника, что было для христианки неприемлемым от слова совсем. Однако так просто отказать означало навлечь на себя гнев могущественного владыки – с катастрофическими последствиями для её королевства (Жития как-то забывают, что она была принцессой, вообще-то).

Поэтому она дала согласие на брак, но на таких условиях, что… впрочем, сказка она и есть сказка – в сказках ещё и не то бывает (и рак свистит, и бык летает… и вообще там много что и кто летает).

Условие состояло в том, что она отправится к своему суженому-ряженому только в компании десяти благочестивых дев из разных королевств, каждую из которых должны были сопровождать тысяча девиц.

Свадьба должна была отложена на три года, за которые Урсула намеревалась обратить всю эту грандиозную компанию в христианство… ну, а жених должен был принять христианскую веру и изучить христианские обычаи. Условия свадьбы были приняты – во всяком случае, так утверждало Житие Святой Урсулы.

У Элли было только два вопроса ко всему этому… точнее, по поводу всего этого нагромождения феерической ахинеи. Что курил… или иным способом употреблял автор сей редкостной бредятины даже по меркам жизнеописания святых. И что курили или (аналогично) потребляли те, кто искренне верил в эту совершенно феерическую галиматью.

Однако это были ещё цветочки. Ягодки начались в продолжении истории святой Урсулы. По совету Урсулы были собраны благородные девы из различных королевств. Они (якобы) выбрали Урсулу своей предводительницей – как будто она не была такой изначально (это ведь она выкатила такие условия, так ведь?). Когда все корабли были готовы, и когда Урсула обратила всех своих подруг к вере, она повела одиннадцать кораблей в сторону Галлии в порт Киэлла.

Каким образом ей удалось впихнуть девятьсот (!!) человек в стандартную трирему длиной не более сорока метров и шириной не более шести со стандартным экипажем в тридцать (!!!) человек – 170 были гребцами – было решительно непонятно. Видимо, она что-то умела делать с пространством-временем…

Из Киэллы сказочная флотилия отправились в Кёльн. Там Урсуле (якобы) явился ангел и дал указание вести всю общину в Рим, а затем вернуться и принять в Кёльне венец мученической смерти.

Такие ангелы действительно являются – спору нет – однако служат они явно противоположной Богу инстанции. Ибо сие указание слишком уж попахивает грандиозным (в карфагенском стиле) человеческим жертвоприношением – а это угодно как-то ну уж совсем не Господу Богу…

Все корабли (якобы) доплыли до города Базеля. Там девы оставили их и отправились пешком в Рим. В Риме Урсулу принял папа Кириак (совершенно мифический персонаж – такого Верховного понтифика никогда не существовало), знавший об уготованном Урсуле и её спутницам мученичестве и пожелавший разделить его c ними.

Он публично объявил o своём решении, торжественно сложил c себя сан и присоединился к странницам. На обратном пути под Кёльном на паломниц напали гунны.

Ненавидящие христианство гунны (гнусный поклёп – в реальности исповедовавшие монотеистическое тенгрианство гунны были абсолютно веротерпимы, как и их братья по вере монголы) и якобы возмущённые принятым девами обетом безбрачия (тоже чушь – к монахам и монахиням гунны относились с уважением) они их всех истребили.

Последнее тоже бред редкостный, ибо если бы даже гунны и были грубыми животными (что наглое враньё), они бы просто сначала изнасиловали монахинь, а потом превратили бы в своих даже не наложниц. А жён – ибо их религия и законы разрешали многожёнство.

Или продали в рабство – поэтому убить пленницу (особенно молодую, красивую, сильную, неглупую и образованную) означало залезть себе в карман настолько глубоко, что весьма меркантильные гунны никогда бы на это не пошли.

Последней погибла Урсула, отказавшаяся стать женой пленённого её красотою вождя гуннов, её пронзила туча стрел (вообще-то желания пленницы никто никогда не спрашивал – тупо насиловали и всё). После чего небесные полчища якобы истребили войско гуннов; тела убитых девиц были торжественно погребены жителями Кёльна. Это вообще комментировать как-то… глупо.

Очевидно, что поверить в этот совершенно феерический и безумный бред могли только люди с серьёзными психическими заболеваниями (Элли довольно быстро поняла, что всерьёз эту историю в её школе не воспринимал никто – ни учительницы, ни ученицы, ни администрация).

Несомненно, серьёзные проблемы с психикой были и у синьорины Анжелы – тем более, что созданное ею общество было обществом… учительниц и воспитательниц. Вступившие в конгрегацию девушки продолжали жить в своих семьях, одновременно собираясь в монашеском доме для совместной молитвы. Структура конгрегации разделялась на городские общины, которые в свою очередь организовывались по районам и кварталам.

Первоначально урсулинки не являлись монашеским обществом и объединяли молодых девушек, посвятивших себя Богу, но оставшихся в миру. Вместо монашеских обетов урсулинки давали торжественное обещание жить в бедности и целомудрии. Главным направлением их деятельности было создание школ и приютов для девочек и девушек.

Какое отношение эта, безусловно, достойная, праведная и благородная миссия имела (и имеет) к мученичеству святой Урсулы – даже если бы такое и имело место в реальности – понятно лишь тому, чья логика радикально отличается от общечеловеческой. Клиническому сумасшедшему, иными словами.

Тем не менее, и сумасшедшие иногда создают нечто весьма и весьма ценное – и в данном случае, видимо, было именно так. Хотя скорее всего, помог счастливый случай – об Обществе Святой Урсулы каким-то образом узнал могущественнейший кардинал Карло Борромео (впоследствии причисленный католической Церковью к лику святых).

Архиепископ Милана и один из лидеров Контрреформации (которая спасла Святую Римско-католическую Церковь от уничтожения слугами Дьявола… ой, извините, протестантами и прочими реформатами), он был одним из идеологов и руководителей радикальной реформы католических орденов и монастырей.

Видимо, он решил, что Общество Святой Урсулы может ему быть чем-то полезным… и радикально реформировав и его тоже. Превратив до того вполне себе мирскую организацию в замкнутый (монастырский) монашеский орден, живущий и действующий по жёсткому уставу святого Августина. Однако, главным направлением деятельности ордена осталось католическое образование.

Впрочем, основательница Общества этого уже не увидела – она умерла за тридцать два года до того – 27 января 1540 года. 30 апреля 1768 года Анджела Меричи была беатифицирована римским папой Климентом XIII. 24 мая 1807 года была канонизирована римским папой Пием VII.

За какие такие заслуги – совершенно неясно, ибо даже после радикальной трансформации орден продолжал оставаться чисто образовательной, а не миссионерской организацией, что канонизации вообще-то не заслуживает (иначе пришлось бы канонизировать тысячи и тысячи мирян – если не десятки тысяч).

В XVII—XVIII веках орден динамично развивался в Италии и Франции, а также начал постепенно проникать в Соединённые Штаты, Канаду и Ирландию. И даже в Индию, Индонезию и Таиланд.

Французские урсулинки даже создали миссию в Квебеке для обращения индейцев в христианство… впрочем, всё же больше для ликвидации в то время почти тотальной безграмотности среди оных. К началу Французской революции орден во Франции имел уже 250 монастырей (четырнадцать в одном только Париже), в которых жили более десяти тысяч монахинь.

Во время революции орден во Франции был упразднён, монастыри закрыты, а т тридцать две монахини-урсулинки были (непонятно за что) казнены на гильотине (впоследствии они были предсказуемо беатифицированы Церковью).

Что для Элли было ещё одним доказательством того, что Великая французская бойня… ой, извините, революция, была делом рук Дьявола и его слуг. Весьма вероятно, молохан – хотя это ещё нужно было проверить.

При Наполеоне Бонапарте орден был (как ни странно) восстановлен, но былого распространения и влияния не вернул (что неудивительно – после такого-то разгрома). Однако в XIX-XX веках орден стал бурно развиваться в Северной Америке, где урсулинки основали целый ряд школ, колледжей и академий.

В том числе, и старейшую в США среднюю школу для девочек в Новом Орлеане – она была основана в 1727 году… и среднюю школу в Городе Святого Франциска (поклон основательнице ордена урсулинок), которую закончила мисс Элизабет Магдалена Фёрстер. 

В 1900 году на генеральном капитуле ордена, урсулинки были реорганизованы в конгрегацию под названием «Римский союз Ордена Святой Урсулы». Которое и стало нынешним названием ордена, до сих пор сохранившего свой девиз Soli deo gloria – Одному Богу слава.

Теоретически урсулинки не должны были покидать территорию монастыря (школы, колледжи и академии ордена находились на прилегающей к монастырю территории и тоже формально считались частью монастыря). И, разумеется, постоянно носить скромную монашескую одежду.

Однако в реальности уже десятилетия назад руководство ордена ввело значительные послабления для монахинь-урсулинок. Некоторые из них получили право даже жить в отдельных помещениях (что автоматически делало их уже не монахинями, а просто сёстрами), выходить в мир – то есть, за пределы монастыря… и даже при определённых обстоятельствах носить не монашескую, а гражданскую одежду.

Видимо, нынешние обстоятельства сестры Бенедикты были именно из таких. И что-то подсказывало Элли, что очень скоро она узнает, что это за обстоятельства и зачем она понадобилась своей не-совсем-любимой учительнице. Ибо в такие совпадения она не верила. Категорически не верила. 

И потому наигранно удивилась: «Сестра Бенедикта… Какими судьбами? Вот уж не ожидала…». Последнее было чистейшей правдой, разумеется.

«В Городе-непонятно-каких-Ангелов или у этого кабинета?» – натянуто улыбнулась монахиня. «И то, и другое» – совершенно искренне улыбнулась в ответ Элли. Ибо ей действительно было ну просто ооочень интересно, зачем она понадобилась монахине, у которой с ней общего было… да практически ничего общего, на самом деле. И тут же предложила-добавила:

«Только давайте пройдём в кафетерий. Тут рядом – это практически соседнее здание, а мне просто дико есть захотелось. Я угощаю…»

«Спасибо, Элли» – уже намного мягче улыбнулась сестра Бенедикта. А после                              профинансированного Элли вкуснейшего второго завтрака из классического американского маффина и роскошного моккачино с молочным шоколадом и взбитыми сливками с корицей окончательно расслабилась и успокоилась.

Расслабилась и успокоилась достаточно для того, чтобы ответить на вопросы своей бывшей ученицы. Но сначала задала свой.

«Я пока искала тебя в здании факультета общественных наук в холле посмотрела новости по телевизору… и мне показалось…». Она запнулась.

«Не показалось» – спокойно-бесстрастно констатировала Элли, проглотив очередной кусочек своего чернично-яблочно-абрикосового маффина и запив его очередным глотком капучино-без-кофеина. «Это действительно была я…»

«Это ты сняла того мальчика с крыши?» – с нескрываемым уважением не столько спросила, сколько констатировала монахиня. «И тем самым спасла ему жизнь…»

Элли пожала плечами: «Ради Бога, сестра Бенедикта… не надо делать из меня этакую героиню. Я просто выполнила свой долг – человеческий, женский, католический, наконец. Ну, и профессиональный – я же всё-таки работаю в Департаменте полиции… пусть и типа стажёром…»

«Да, я знаю» – задумчиво произнесла монахиня. «Только я думала…»

«Что я буду забирать жизни, а не спасать?» – усмехнулась Элли. И раздражённо добавила: «Вы все действительно всерьёз считаете меня этаким чудовищем? Монстром? Прирождённой убийцей?»

Сестра Бенедикта вздохнула: «Да нет, конечно, ничего подобного я о тебе никогда не думала. Просто в тебе я всегда видела Юдифь и Яэль – а не Елизавету и не Марию Магдалену – несмотря на твоё имя…»

«Вот уж никогда бы не подумала» – недоумённо отреагировала Элли. «У меня никогда не было ролевых моделей… в смысле, образцов для подражания. Но если бы и были, то, скорее всего, Агата Кристи или Амелия Эрхарт, а не эти библейские, извините, фурии…»

Согласно библейской легенде (Элли, правда, подозревала, что это была и не легенда вовсе), Юдифь провернула крайне рискованную (да что там – просто смертельно опасную), крайне жестокую и убийственно-эффективную в самом прямом смысле спецоперацию.

Когда войска ассирийцев осадили её родной город Шехем (в 589 году до Рождества Христова), она нарядилась и отправилась в лагерь врагов, где привлекла внимание главкома ассирийцев Олоферна. Точнее, бесцеремонно его соблазнила. А когда они уединились, подсыпала ему в вино какую-то ядовитую гадость (вступать с ним в интимную связь она точно не собиралась).

Юдифь обезглавила спящего (по официальной версии) или уже мёртвого (что гораздо более вероятно) Олоферна его собственным мечом и отдала отрубленную голову своей служанке, спрятавшей её в мешок со съестными припасами.

Затем израильтянки вернулись в осаждённый город (как им удалось выбраться из лагеря ассирийцев, не совсем понятно), и показали голову горожанам со словами:

«Вот голова вождя Ассирийского войска, и вот занавес его, за которым он лежал от опьянения, — и Господь поразил его рукою женщины. Жив Господь, сохранивший меня в пути, которым я шла! ибо лице мое прельстило Олоферна на погибель его, но он не сделал со мною скверного и постыдного греха…»

Юдифь повелела городскому ополчению выступить против ассирийского войска; ассирийские воины отправились за своим военачальником, и, найдя его убитым, пришли в ужас. Причём в такой ужас, что были обращены в бегство и по частям разбиты войсками израильтян, отступив аж за Дамаск.

Яэль провернула нечто подобное – однако уже не настолько экзистенциальное, ибо к тому времени противник был уже разбит и нужно было лишь не допустить повторения нападения противника, после того как он восстановит силы.

А для этого было необходимо ликвидировать некоего Сисару – военачальника ханаанцев, войско которого было уже разгромлено израильтянином Вараком (что характерно, близ горы Фавор). Видимо, достаточно опасного военачальника…

Что Яэль и сделала. Она заманила Сисару в свой шатёр, напоила его молоком, а после того, как он уснул, взяла кол от шатра и молот, подошла к спящему Сисаре и вогнала кол ему в висок. Креативно, однако… и чудовищно жестоко.

Неприятельское войско было истреблено, восстановлено быть не могло (ибо единственный способный на это военачальник был мёртв) и, таким образом, иго Иавина, царя Асорского, было свергнуто навсегда. А Израиль получил возможность жить в мире сорок лет.

«Кроме того» – уверенно добавила Элли «я никогда не буду убивать спящих и беззащитных – тем более, уже потерпевших поражение. Ибо это, уж извините, мерзко, бесчестно, подло, гадко и недостойно. Просто стыд и позор. Только в открытом бою, только лицом к лицу – и только с помощью вот этого…»

Она распахнула куртку. Монахиня изумлённо уставилась на рукоятку Кольт-Коммандера в наплечной кобуре Элли. «… или вот этого» – Элли элегантным движением извлекла из ножен под рукавом куртки метательный стилет.

Сестра Бенедикта глубоко и задумчиво вздохнула – и предпочла радикально сменить тему: «В Городе Ангелов я, скорее всего, останусь надолго. Возможно, даже до пенсии…»

Элли рассмеялась: «Ни за что не поверю, что Вы когда-нибудь выйдете на пенсию. Лет до ста точно будете учить уму-разуму подрастающее поколение…»

Монахиня улыбнулась – и продолжила: «Маня пригласили читать курс в один из колледжей только-для-женщин. Светский колледж – поэтому я вынуждена была сменить униформу…»

«Вам идёт» – совершенно честно констатировала Элли. «Даже очень»

«Спасибо, Элли» – улыбнулась сестра Бенедикта. И продолжила: «Руководство ордена решило, что для Церкви будет очень полезно…»

«… внедрить католическую монахиню в светский дамский колледж?» – усмехнулась Элли. Она очень хотела сказать бабский, что было бы гораздо ближе к реальности – но сдержалась. Сестра Бенедикта кивнула: «Я всегда восхищалась твоей проницательностью». И продолжила:

«Поэтому мне позволили и зарабатывать столько, сколько заплатит колледж – а это весьма небедное учебное заведение…»

«И даже не делиться с орденом?» – удивилась Элли. «На моё усмотрение» – ответила монахиня. «А как же обет бедности?» – изумлённо спросила Элли.

«Он уже давно существенно смягчён» – спокойно ответила сестра Бенедикта. И объяснила: «В современном мире, чтобы эффективно обучать – а именно в этом состоит миссия нашего ордена…»

«… нужно быть адекватно материально обеспеченной» – закончила за неё Элли.

Монахиня кивнула – и продолжила: «Так что с февраля я Associate Professor of Modern History в Westwood College…»

Элли пожала плечами: «Никогда не слышала о таком». Радикальный скачок вверх в карьере сестры Бенедикты Элли не удивил совершенно. Ибо, хотя урсулинка и была простым преподавателем истории в католической школе, но преподавателем блестящим – её лекции о Холокосте приходили послушать даже профессора истории не самых последних университетов.

Странно было, что ей сделали такое предложение так поздно… или просто орден её не отпускал? Монахиня вздохнула: «В этом колледже учатся девушки из очень обеспеченных и влиятельных семей…»

«Поэтому им нет необходимости пиариться – скорее наоборот?» – усмехнулась Элли. Сестра Бенедикта кивнула: «Именно так»

«Давайте я угадаю» – рассмеялась Элли. «Руководство колледжа – и многие родители настолько сильно обеспокоены морально-нравственным состоянием своих чад, что сочли просто необходимым включить в профессорско-преподавательский состав католическую монахиню?»

Она вдруг вспомнила статью, которую прочитала в каком-то полунаучном журнале. В статье приводились результаты исследования, согласно которому половина (!!) учащихся элитных школ и колледжей прочно сидит на антидепрессантах и стимуляторах. О том, на чём сидит вторая половина, похоже, авторам статьи не хотелось даже думать…

«Мне это сказали открытым текстом» – подтвердила монахиня. «Сначала в американском руководстве ордена, затем в администрации колледжа, когда принимали на работу…»

«Но униформа католической монахини в аудитории этого колледжа – это уже перебор?» – улыбнулась Элли. «И это мне сказали открытым текстом – причём тоже и там, и там» – улыбнулась в ответ сестра Бенедикта.

«И как золотая молодёжь – точнее, золотые девушки?» – с нескрываемым интересом осведомилась Элли. «Пока присматриваемся друг к другу» – честно призналась урсулинка. «Но первое впечатление весьма положительное…»

«Неужели?» – совершенно искренне удивилась Элли. Ибо к «золотой молодёжи» всегда относилась негативно-презрительно. Как к безнадёжно испорченным, донельзя избалованным, вконец развращённым субъектам, одержимым сразу всеми смертными грехами. Монахиня объяснила: «С одной стороны практически все они духовно нищие, это правда…»

«А если не нищие, то лучше были бы нищие? Ибо если и духовно богаты, то чёрной духовностью? Всякой неоязыческой дрянью – если вообще не сатанизмом?»  – усмехнулась Элли. «И это правда» – подтвердила урсулинка.

Однако добавила: «К счастью, они не только духовно нищие, но и духовно голодные. А многим из тех, кто не нищие, уже надоела духовная отрава. И потому и те, и другие, намного более восприимчивы к Слову Божию, чем может показаться на первый взгляд…»

«Как-то не особо верится» – подумала Элли. Но вслух произнесла… точнее, спросила совсем другое (прекрасно понимая, каким будет ответ):

«А у кабинета профессора Шварценберга Вы каким образом оказались?»

«Тебя искала» – честно призналась монахиня. И объяснила: «Мне очень нужна твоя помощь…»

«Вот как?» – несколько наигранно удивилась Элли. Которая с самого столкновения с сестрой Бенедиктой не сомневалась, что ответ на этот её вопрос будет именно таким. «И чем же я могу Вам помочь?»

Ответ был настолько неожиданным, что Элли чуть со стула не упала. «Ты ведь знаешь, кто такая Эдит Штайн… она же Тереза Бенедикта Креста?»

«Только то, что это Ваш кумир» – очень хотелось ответить Элли. Но она сдержалась – и ответила, как положено:

«Только то, что Вы нам рассказывали на лекции… точнее, то, что я помню. Это немецкий философ, монахиня-кармелитка, убитая нацистами в газовой камере Биркенау только потому, что была этнической еврейкой…»

И ту же с грустью и раздражением поняла, что нарвалась на очередную лекцию – она уже сбилась со счёта, на какую именно всего за пару часов. Причём на этот раз на неимоверно скучную лекцию.

Она не ошиблась. Ибо сестра Бенедикта никак не могла упустить возможность подробно (с кочки зрения Элли, невыносимо подробно) рассказать о своём кумире. «Эдит Штайн родилась в прусском… точнее, силезском городе Бреслау – ныне это польский Вроцлав…»

Элли кивнула: «Я знаю. Поэтому по рождению она не немецкий, а польский философ… ну, или польско-еврейский, но точно не немецкий…»

Монахиня никак на это не отреагировала. Просто продолжила:

«Она была самым младшим, одиннадцатым, ребёнком в ортодоксальной еврейской семье. Отец Эдит умер, когда девочке было два года, поэтому её воспитанием занималась её мать, глубоко религиозная женщина. Однако уже в подростковом возрасте девочка… точнее, уже девушка де-факто порвала с религией родителей и обратилась в атеизм – если считать атеизм религией…»

«Ибо была достаточно умна, и, видимо, образована, чтобы отвергнуть дикую ахинею, придуманную молоханами и их подельниками-раввинами» – усмехнулась про себя Элли.

Но, разумеется, промолчала – ибо не имела ни малейшего представления об отношении сестры Бенедикты в вере её народа (по крови). А обижать пожилую монахиню Элли категорически не хотела. Урсулинка продолжала:

«Эдит Штайн получила великолепное образование, она изучала немецкий язык, философию, психологию и историю в университетах Бреслау, Гёттингена и Фрайбурга. После защиты кандидатской диссертации в 1916 году она стала научным сотрудником у своего научного руководителя — выдающегося философа Эдмунда Гуссерля, основателя феноменологии…»

Элли не имела – и категорически не хотела иметь – ни малейшего представления ни о Гуссерле, ни о феноменологии, ни вообще о философии. Ибо считала последнюю высосанной из пальца ахинеей, не имевшей ровным счётом никакой практической пользы.

А всех философов и философинь – включая Эдит Штайн, несмотря на её трагическую судьбу – больными на всю голову пустыми болтунами, живущими в своём… точнее, в придуманном ими мире, бесконечно далёком от мира реального.

Пожалуй, даже, существующем в параллельной – или перпендикулярной – реальности. Была б её воля, она бы и об Эдит Штайн ничего бы никогда не услышала – и точно бы не проиграла от этого незнания.

Но, разумеется, промолчала. Урсулинка вдохновенно продолжала: «… однако вскоре ушла на фронт, где до конца войны служила сестрой милосердия в полевом госпитале…»

«А вот это достойно уважения» – отметила про себя Элли. «Огромного уважения. Колоссального уважения…». Монахиня продолжала:

«После заключения Перемирия… точнее, капитуляции Германии, Эдит вернулась к философским занятиям и именно тогда всерьёз заинтересовалась христианством…»

«Неудивительно» – подумала Элли. «Фронт очень многим мозги на место ставит – тем более, за два года. И тем более в полевом госпитале…»

Урсулинка вдохновенно продолжала: «Постепенно она поняла, что её интерес к христианству… к католичеству, выходит за рамки чисто научного. В 1922 году Эдит приняла решение креститься в католической церкви…»

«Случается» – усмехнулась про себя Элли. «Особенно с женщинами после двухлетнего нахождения во фронтовой крови, грязи, боли и страданиях. Хочется сбежать в что-нибудь светлое, доброе… божественное…»

Сестра Бенедикта продолжала: «Большую роль в её обращении сыграли книги святой Терезы Авильской, Учительницы Церкви, основательницы ордена Босоногих Кармелиток…»

«И великого мистика» – добавила про себя Элли. Что, с её кочки зрения, было главным, чему святая Тереза могла научить погрязшую в посюсторонности Церковь. Хотя лично у неё отношения с Внутренним замком – главным произведением святой Терезы – как-то не сложились. Видимо, такая мистика была не её совсем…

«… причём настолько большую, что впоследствии Эдит вступила именно в орден кармелиток и взяла себе имя Тереза…»

«И такое бывает» – подумала Элли. Но промолчала. Монахиня продолжала:

«После обращения в католичество Эдит работала преподавателем в доминиканской школе, изучала историю философской католической мысли, не оставляя и собственных занятий философией.

Перевела на немецкий язык дневники и письма британского кардинала Джона Ньюмена и Дискуссионные вопросы об истине Фомы Аквинского. В 1929 году вышла её работа Феноменология Гуссерля и философия св. Фомы Аквинского»

«М-да» – грустно подумала Элли. «Видимо, однажды философ – всегда философ. И даже фронту Великой Войны до конца поставить мозги на место не получилось…». Сестра Бенедикта продолжала:

«В 1932 году она получила право свободного преподавания в Мюнстере, в Высшем германском научно-педагогическом институте, однако проработала там лишь год, так как в 1933 году Гитлер запретил евреям занимать общественные должности…»

«Очередное идиотское решение недалёкого юдофоба» – мрачно подумала Элли. «Вот чем ему – кстати, католику – помешала католическая монахиня на этой должности? Пусть даже трижды еврейка???»

Урсулинка вдохновенно продолжала: «В том же году Эдит Штайн приняла монашеские обеты и стала кармелиткой. При постриге она приняла имя Тереза Бенедикта Креста. Монастырское начальство не запрещало сестре Терезе продолжать свои занятия, и уже в монастыре она переработала свой основной труд Конечное существо и вечное Существо»

«Философские проблемы разведения бесплавниковых рыбок в кефире» – ещё более мрачно усмехнулась про себя Элли. «Ну вот как можно, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, городить такую бредятину?»

Монахиня невозмутимо продолжала: «В 1938 году, ввиду начавшихся гонений на евреев в Германии, Эдит Штайн… теперь уже сестру Терезу перевели в Нидерланды, в монастырь города Эхт на юге страны…»

«Идиоты» – выругалась про себя Элли. «Кретины. Спасители хреновы. Ну вот как можно было не предугадать, что Гитлер проглотит Голландию как кот сосиску??»

Сестра Бенедикта продолжала: «20 июля 1942 года во всех церквях Голландии зачитали обращение конференции епископов Голландии, осуждающее юдофобию нацистов. В ответ на это 26 июля 1942 года рейхскомиссар Нидерландов Артур Зейсс-Инкварт приказал арестовать крещёных евреев, которых до этого времени нацисты не трогали… и поступить с ними как с некрещёными…»

Элли не сдержалась: «Отличный пример того, что иногда молчание не просто золото. Молчание – жизнь. Ну вот чего эти кретины в рясах добились своим идиотским заявлением? Убили сотни – если не тысячи евреев. Реально убили – они ровно столь же виновны, как и те, кто Циклон засыпал в газовые камеры. Ибо ведь не могли не понимать, что результат их безумной выходки будет только таким – и никаким другим…»

Урсулинка грустно и глубоко вздохнула – и завершила лекцию (как ни странно, не такую уж и скучную): «Седьмого августа 1942 года сестра Тереза была отправлена в Аушвиц вместе с другими голландскими христианами еврейского происхождения и погибла в газовой камере в Биркенау»

Элли пожала плечами – и задала совершенно естественный вопрос: «Спасибо за интересную лекцию, но в чём конкретно я могу Вам помочь? И какое отношение имеет трагическая судьба Эдит Штайн… то есть, извините, сестры Терезы Бенедикты Креста к Вашей просьбе?»

Ответ монахини Элли даже не удивил. А разозлил. Причём основательно так разозлил – ибо было от чего разозлиться. «Тебе, конечно же, неизвестно, что Церковь начала процедуру беатификации сестры Терезы – причём уже довольно далеко продвинулась…»

Сначала Элли от души расхохоталась: «Вы всерьёз считаете, что я чем-то могу помочь в процессе беатификации Эдит Штайн? Или канонизации?»

И тут же, не дав урсулинке ответить, перешла в решительное наступление. Ибо её и без того не особо любимая училка начала ей всерьёз надоедать. Особенно учитывая, что то, чем Элли твёрдо решила заниматься вечером, было ну никак не совместимо с общением с католической монахиней. А строго перпендикулярно.

«Хотите моё честное мнение по поводу этой гениальной идеи?». Сестра Бенедикта кивнула: «Хочу, конечно. Мне всегда было интересно твоё мнение…»

«Ибо оно обычно было весьма нетривиальным?» – усмехнулась Элли. Монахиня кивнула: «Иногда я думаю, что за время нашего с тобой общения я узнала от тебя больше, чем ты от меня…»

Элли никак не отреагировала на это (по её мнению) весьма спорное утверждение. Вместо этого предупредила: «Моё мнение Вам совершенно точно не понравится. Думаю… уверена даже, что очень сильно не понравится…»

«Я переживу» – по-монашески стоически-спокойно ответила урсулинка. «Не впервой…»

«Сама напросилась» – раздражённо подумала Элли. И уверенно пообещала: «Сейчас получишь – по полной программе…»

И жёстко объявила: «Я абсолютно уверена, что весь этот проект по беатификации и последующей канонизации Эдит Штайн…»

Элли решила не использовать монашеское имя последней во избежание путаницы в собственной голове. Ибо сестёр Терез было много (Авильская, Малая – святая Терез из Лизьё, Тереза Бенедикта Креста и так далее). А Эдит Штайн была (к счастью) в единственном экземпляре. По крайней мере, пока.

«… не имеет никакого отношения ни к святости, ни даже к несчастной кармелитке-философу. Или к философу-кармелитке. Это чистой воды политика, причём политика не только омерзительная, ибо использовать жертву Аушвица-Биркенау в церковно-политических целях мерзость совершенно невообразимая…»

Сестра Бенедикта молчала, переваривая услышанное. Ничем не выдавая своё явно крайнее неудовольствие. Элли вдохновенно продолжала:

«… но и насквозь еретическая. Ибо после печально знаменитого и – по мнению некоторых богословов-традиционалистов фундаментально еретического Второго Ватиканского Собора Церковь просто из кожи вон лезет, чтобы выслужиться перед евреями…»

Глубоко вздохнула – и продолжила: «… игнорируя очевидный и непреложный факт, что иудаизм и исповедующие его евреи являются принципиальными врагами Христа, христианства и Церкви похлеще, чем ислам и мусульмане…»

Урсулинка изумлённо посмотрела на Элли. Элли пожала плечами и объяснила:

«Сравните отношение к Спасителю в иудаизме и исламе и почувствуйте разницу. Кроме того, это еврейские первосвященники вынудили недалёкого римского наместника распять Христа, а не мусульманские.

И Распни его! орала толпа евреев по крови и иудеев по вере – а вовсе не арабов и мусульман. И уничтожить христианскую Церковь в зародыше всеми имевшимися силами и средствами стремились именно иудейские религиозные лидеры и еврейские фанатики – а вовсе не мусульманские. Продолжить?»

Сестра Бенедикта покачала головой: «Не надо. И так весьма убедительно…»

Элли вздохнула – и ещё более вдохновенно продолжила:

«Нынешнему Святому престолу и, скажем так, весьма противоречивому Его Святейшеству глубоко наплевать на Эдит Штайн. С высокой колокольни. Им просто нужно канонизировать христианку еврейской крови, а бедолага-философ просто очень удачно для них подвернулась под руку. Хотя святости в ней…»

Элли сделала многозначительную паузу и продолжила наступление:

«Я не специалист в богословии беатификации и канонизации, поэтому буду рассуждать лишь с позиции неопровержимых фактов, элементарной – не женской – логики и старого доброго здравого смысла…»

Монахиня улыбнулась и кивнула: «Разумно».

Элли благодарно кивнула и продолжила: «Святость – это не то, что христианин или христианка есть – это то, что он или она делает… или не делает. Например, не отрекается от веры даже под угрозой жуткой смерти. Святость – это не состояние и крайне редко слова. Святость – это действие, или отказ от такового даже под сильнейшим давлением…»

Урсулинка снова кивнула: «Согласна». Элли продолжала:

«… причём действие, направленное на достижение одной из двух совершенно конкретных целей. Либо на защиту веры, Церкви, христианского сообщества, государства или вообще всей христианской цивилизации – либо на распространение всего вышеперечисленного путём обращения не-христиан в истинную веру. Если говорить о католиках – то в католичество…»

«И с этим я полностью согласна» – спокойно и уверено ответила сестра Бенедикта. Хотя, строго говоря, её мнения по этому вопросу в данный момент никто не спрашивал. Элли язвительно осведомилась:

«Ну и как же, скажите на милость, бедолага-кармелитка защитила веру? Церковь? Христианское сообщество? Христианское государство? Христианскую цивилизацию? Обратила хоть одного человека в католичество?»

Монахиня молчала – ибо ответить ей было решительно нечего. Элли безжалостно продолжала: «Если бы её отправили в газовую камеру потому, что она была христианкой и предпочла умереть, но не отказаться от своих убеждений – тогда вопросов не было бы, ибо это действительно поступок святой мученицы. Но её-то убили только и исключительно потому, что она была еврейкой…»

Сестра Бенедикта попробовала возразить: «Да, но её арестовали и отправили на смерть в Биркенау в качестве мести за протест конференции католических епископов Нидерландов против преследований нацистами евреев… и вообще против их расистской идеологии и политики…»

Элли закатила глаза к небу: «Боже, какая чушь…»

И немедленно и безжалостно осведомилась:

«Сестра Бенедикта, вы же ведь профессиональный историк Холокоста. Вы же прекрасно знакомы со всеми деталями окончательного решения еврейского вопроса, которое было принято Гитлером и реализовывалось СС. Неужели Вы всерьёз думаете, что если бы католические епископы промолчали, то Эдит Штайн осталась бы в живых?»

И, как говорится, подвела черту:

«Да, их публичный протест был убийственно-преступным идиотизмом, ибо дал СС предлог – но лишь предлог – для того, чтобы ликвидировать евреев-христиан, как говорится, здесь и сейчас. Но их бы всё равно убили – только чуть позже…»

Затем, не дав сестре Бенедикте опомниться, ещё более безжалостно спросила… точнее, констатировала: «Вы же, наверняка, хорошо знакомы с биографией и… подвигами Артура Зейсс-Инкварта – рейхскомиссара оккупированных Нидерландов. Кстати, гения, судя по измерению его IQ, сделанного психологами перед Нюрнбергским процессом…»

Монахиня кивнула: «Знакома, конечно»

Элли нельзя сказать, чтобы была уж очень хорошо знакома с биографией этого, вне всякого сомнения, выдающегося национал-социалистического политика и государственного деятеля Франции, Германии и наместника рейха сначала в Польше, а затем в Нидерландах.

Однако кое-что узнала за время работы над Человеком из Нюрнберга, ибо Зейсс-Инкварт, как и герой её книги (и её почти однофамилец) Альберт Форстер, «отличился» на территории Польши.

И потому точно знала, что этот группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции был настолько убеждён в необходимости действительно полного и окончательного решения еврейского вопроса, что был твёрдо намерен ликвидировать евреев Голландии до последнего человека.

Сделав подведомственную ему территорию идеально Judenrein – полностью очищенной от евреев. Вне зависимости от вероисповедания последних – тем более, что нацисты определяли евреев по крови, а не по религии.

Надо отметить, что деятельность Артура Зейсс-Инкварта по окончательному решению еврейского вопроса не ограничивалась Нидерландами. Ибо именно под его влиянием Рейнгард Гейдрих и его «первый помощник по еврейским вопросам» Адольф Эйхман приравнял так называемых «полуевреев» к «чистокровным/полным евреям», в частности, обязав их носить печально знаменитую Желтую звезду.

Соответственно так называемые «евреи на четверть» (к коим относился, в частности, Владимир Ильич Ульянов-Ленин) автоматически перешли в категорию «полуевреев» – т.н. мишлинге первой степени.

После чего подавляющее большинство так называемых «полуевреев», а также мишлинге первой степени на подконтрольных рейху территориях были депортированы в гетто и концлагеря. Большая часть из депортированных предсказуемо погибла.

Немедленно по прибытии в Нидерланды Зейсс-Инкварт очистил от евреев государственные службы, газеты и правления промышленных предприятий. Начиная с 1941 года, проводилась массовая регистрация евреев, в Амстердаме было учреждено гетто, а в Вестерборке — транзитный лагерь.

Депортация голландских евреев (правда, сначала в рабочие лагеря Бухенвальд и Маутхаузен) началась в феврале 1941 года – ещё до того, как было принято окончательное решение еврейского вопроса.

В сентябре 1944 года, с приближением войск союзников, все заключённые Вестерборка были вывезены в Терезиенштадт, где большинство выжили, ибо к тому времени фабрика смерти в Биркенау была практически остановлена. Тем не менее, из примерно 140 тысяч голландских евреев войну пережили лишь 27 тысяч (лишь каждый пятый).

Поэтому шансы Эдит Штайн выжить при режиме Зейсс-Инкварта (а он очно не собирался покидать Нидерланды в ближайшем будущем) были равны нулю. Вне зависимости от слов или даже действие голландских католических епископов.

«Ну и как – оставил бы он в живых хотя бы одного еврея в Голландии? Тем более иммигрантку? Пусть даже она хоть десять раз христианка и сто раз монахиня. Только честно?» – жёстко осведомилась Элли.

«Нет» – уверенно ответила урсулинка. «Не оставил бы. Совершенно точно не оставил…». Элли торжествующе констатировала: «Теперь вы понимаете, сестра Бенедикта, что Эдит Штайн соответствует определению католической святой чуть менее, чем никак? Что её смерть не имеет вообще никакого отношения ни к её вере, ни к её Церкви, ни даже к её монашеству?»

«Не имеет» – вздохнула монахиня. И, глубоко вздохнув, неохотно признала:

«Эдит Штайн была убита только и исключительно из-за своей национальности. Она стала безвинной жертвой чудовищной машины, на которую она не могла повлиять никак. Поэтому да, я согласна, что нет никаких, абсолютно никаких оснований для её беатификации… тем более, канонизации – кроме, наверное, чисто политических. Здесь я с Вами, пожалуй, тоже вынуждена согласиться…»

Элли вдруг вспомнила статью, которую она пару лет назад прочитала (она уже не помнила, где) о в чём-то очень похожей канонизации. Канонизации французской героини (абсолютно светской, надо отметить). Орлеанской Девы. Ныне всемирно знаменитой Жанны д’Арк.

Святая Жанна д’Арк – действительно одна из самых неоднозначных и противоречивых католических святых – если не самая неоднозначная и противоречивая. Во-первых, совершенно непонятно, за что, собственно, её канонизировали. Причём аж в 1920 году – через пять столетий после трагической и мучительной смерти на (непонятно настолько заслуженном) костре.

Ибо все её действительно немалые заслуги не имели ни малейшего отношения ни к защите, ни к распространению католической веры, ни даже к христианской благотворительности (хотя последнее не ахти какое основание для канонизации).

Во всяком случае, она не сделала ровно ничего даже из довольно минимальных требований Евангелия от Матфея (25:31-46), которые многие считают сутью христианства. Да и с Нагорной проповедью Спасителя её деяния имели очень мало общего (точнее, ничего общего). Как и вообще с евангельским вероучением.

Жанна д’Арк, по большому счёту, добилась в своей жизни только одного – помогла возвести на престол французского короля Карла VII. К слову, сказать, претендента, обладавшего наименьшими правами на этот престол (хотя, как потом выяснилось, наибольшими способностями к управлению государством). Ибо прозвище Победитель просто так народы не дают…

Поскольку в то время (начало XV века) наций в современном понимании не существовало (как и национальных государств), говорить о роли Жанны в какой-то национально-освободительной борьбе не приходится.

Ибо не было никакой такой борьбы – была лишь банальная грызня за власть и территории между тремя группировками, каждая из которых представляла собой весьма интернациональный сброд).

Командовала войсками отнюдь не Жанна (она была лишь символом – источником вдохновение), а некий Жиль де Рэ. Получивший, на минуточку, в двадцать пять (!!) лет чин маршала в армии дофина Карла. Позднее совершенно незаслуженно оболганный и безвинно приговорённый к смерти по сфабрикованному обвинению в убийстве нескольких сотен детей (да-да, это тот самый Синяя Борода). В общем, жертва политических интриг par excellence.

Да и с обвинением в ереси (за которое её сожгли) не всё ясно. Есть весьма обоснованное мнение, что не таким уж и необоснованным было это обвинение. Обоснованное потому, что Войску Божьему все эти англо-французские разборки – не говоря уже о борьбе за французский престол – глубоко безразличны.

А вот разного рода подозрительным (с точки зрения христианства) невидимым для обычного человека духовным, невидимым, неосязаемым бестелесным сущностям, с которыми общалась Жанна (очень сильный мистик, надо отметить) вполне могли быть очень даже не безразличны. По самым разным причинам.

Реабилитация Девы Жанны в 1456 году была как раз обусловлена чистой политикой (и пиаром), ибо как-то неудобно было, что царствующего монарха на престол возвела еретичка, впоследствии сожжённая на костре по приговору епископского суда.

Если её вообще сожгли. Ибо версия о том, что на самом деле вместо неё сожгли какую-то накачанную наркотиками несчастную, оказавшуюся в неподходящее время в неподходящем (для неё, разумеется), месте, а саму Жанну тихо вывезли в безопасное место (выкупили, то есть), скажем так, имеет под собой весьма серьёзные основания.

Иначе ведь совсем нехорошо получается – она дофина Карла на престол возвела, а он и пальцем не пошевелил, чтобы спасти её от ужасной смерти на костре (а то и вовсе сдал бургундцам). А это уже совершенно неприемлемое пятно на королевской репутации.

Ибо в те годы репутация монарха – это если не всё, то почти всё. Тем более, что такое предательство – единственный случай в биографии этого в целом, выдающегося и исключительно порядочного короля.

На самом деле, просто чудовищно распиаренная Орлеанская Дева была не более, чем марионеткой в умнейших и искуснейших руках настоящего творца победы Карла VII (и французского войска).

Великой (реально великой) Иоланды Арагонской. Королевы четырёх королевств; по отзывам современников, прекраснейшей и мудрейшей из всех принцесс христианского мира. И…. тещи дофина, будущего французского короля Карла VII Победителя.

Именно её, а никакую не Жанну (отмороженную на всю голову, если не вообще клинически сумасшедшую) потомки совершенно справедливо назвали женщиной, создавшей Францию…

Сейчас уже нет никаких сомнений в том, что и появление Жанны при дворе дофина, и её разговор с будущим королём были спектаклем, умело срежиссированным Иоландой. Как и, разумеется, все предыстория – Жанну и нашли, и тщательно подготовили люди Иоланды Арагонской.

Известно и другое – что и оборона Орлеана, и содержание армии Жанны, впрочем, как и шинонского двора дофина, осуществлялись практически полностью на деньги королевы Иоланды…

Канонизация Жанны почти пять столетий после её (или её двойника) мучительной смерти на костре – вопреки обыкновению, её сожгли живьём, без предварительного удушения или удара в сердце багром для перемешивания дров – была чисто политическим проектом, преследовавшим чисто политические цели.

Причиной столь, мягко говоря, спорной канонизации (а до того беатификации) стало резкое (если не сказать радикальное) ухудшение отношений между Святым престолом и тогда уже более тридцати лет как вновь республиканской Францией (точнее, Третьей республикой).

В 1905 году во Франции вышел Закон разделения, согласно которому Церковь была отделена от государства (и лишилась госфинансирования), что было предсказуемо и немедленно осуждено тогдашним Верховным понтификом Пием X, впоследствии канонизированным Церковью.

Пий был фанатичным католиком и из рук вон плохим дипломатом, поэтому умудрился разругаться… да со всеми подряд по сути – за пределами Церкви уж точно. Впрочем, и внутри Церкви у него противников было немало (и это ещё очень мягко сказано).

В конце концов, Франция изгнала иезуитов, а потом вообще разорвала дипломатические отношения со Святым престолом. Это было уже слишком даже для такого отмороженного радикала, как Пий Х.

Нужно было срочно предпринять что-нибудь… правильно, достаточно радикальное для того, чтобы, как минимум, не ухудшить отношения с правительством до того едва ли не католичнейшей страны.

И выход был найден (скорее всего не папой – вероятнее всего, ему эту идею подбросил тогдашний Государственный секретарь Святого Престола, талантливый дипломат Рафаэль Мерри дель Валь).

По его совету, в 1909 папа Пий X провозгласил блаженной Жанну д’Арк – национальную героиню Франции. Правда, канонизировать не успел – это сделал одиннадцатью годами позже его преемник на папском престоле                        Бенедикт XV (то самый, который безуспешно пытался прекратить Первую мировую войну).

Сработало – в 1921 году французское правительство восстановило дипломатические отношения со Святым Престолом – и вообще несколько смягчило свою антикатолическую позицию.

Однако более всего Элли в этой статье то ли позабавило, то ли возмутило, то ли и то и другое вместе совсем другое. Она с удивлением узнала, что, оказывается, ещё в 1960 году феминистки установили 30 мая – день казни Жанны (по официальной версии, разумеется) в качестве… Международного дня феминизма. И с тех пор отмечают его в качестве главного праздника феминисток.

Элли феминисток не любила, обоснованно считая их то ли отмороженными, то ли вообще больными на всю голову. Но такого днища она даже от них не ожидала. Ибо провозгласить Днём феминизма день жуткой, чудовищной смерти женщины на костре (неважно, Жанны или её «дублёрши»), а потом это праздновать, причём во всемирном масштабе – это было уже вообще за гранью всего и вся…

От размышлений о Деве Жанне и сумасшедших феминистках её оторвал неожиданно медленный, спокойный, размеренный и странно-осторожный голос сестры Бенедикты: «На самом деле, я очень рада твоему отношению к беатификации и канонизации Эдит Штайн» – совершенно неожиданно произнесла монахиня.

«Почему?» – искренне удивилась Элли. «Потому» – медленно-бесстрастно объяснила сестра Бенедикта, «что я совершенно не хочу, чтобы ты способствовала беатификации и канонизации сестры Терезы Бенедикты Креста…»

Сделала многозначительную паузу – и сбросила многокилотонную бомбу:

«Я хочу, чтобы ты эту беатификацию сорвала…»

«Это как???» – изумлению Элли не было предела. «Как сорвала?»

«Что ты знаешь о процедуре беатификации и канонизации?»

«Ничего, кроме того, что они существуют» – честно призналась Элли. И тут же поправила себя: «А, нет, ещё что-то знаю. Какие-то чудеса должны произойти благодаря тому… или той, кого беатифицируют или канонизируют. И подтверждены специально уполномоченными на то чиновниками Ватикана. И ещё вроде есть такой адвокат дьявола… только я точно не помню, в чём заключается его роль…»

«Был» – поправила её монахиня. «Должность адвоката дьявола была фактически упразднена три года назад – в 1983 году. А до этого ни один акт канонизации или беатификации действительно не мог быть признан законным, если в процессе не участвовал advocatus diaboli»

Глубоко вздохнула – и продолжила: «На самом деле, advocatus diaboli – это неофициальное название одной из (в прошлом) ключевых должностей Конгрегации по канонизации святых… официально Конгрегации по делам святых Римской курии…»

Неожиданно улыбнулась и продолжила: «Официально эта должность называлась promotor fidei – укрепитель веры. Она была введена ровно четыре столетия назад – в 1587 году – папой Сикстом V»

«Веры в то, что святой – действительно святой?» – усмехнулась Элли.

Сестра Бенедикта пожала плечами: «Вообще-то весь процесс беатификации и канонизации был изначально спроектирован таким образом, чтобы заменить веру знанием. Ибо когда необходимое число чудес произошло и подтверждено…»

«Согласна» – кивнула Элли. Монахиня продолжала: «Функция advocatus diaboli заключалась в том, чтобы собрать и привести все возможные аргументы, которые могли бы помешать канонизации или беатификации праведника… точнее, претендента. Официальное лицо, выполнявшее противоположную функцию, называлось защитник Бога – advocatus Dei…»

Элли от души расхохоталась: «Вот уж никогда бы не подумала, что мне придётся играть роль адвоката дьявола в исходном – церковном – смысле. В переносном случалось много раз – и Вам это прекрасно известно…»

«Известно» – улыбнулась урсулинка. И неожиданно сурово произнесла… пожалуй даже, предупредила Элли: «В некотором роде в деле о беатификации сестры Терезы Креста тебе действительно придётся играть эту роль… только вот ты очень скоро увидишь, что в этом нет и не будет ничего смешного…»

«Посмотрим» – усмехнулась про себя Элли. Сестра Бенедикта продолжала:

«В настоящий момент процесс беатификации состоит в следующем. Беатификацию инициирует, как правило, епархия, на территории которой похоронен праведник…»

«В данном случае это была епархия Вроцлава, где она родилась?» – уверенно предположила Элли. «По понятным причинам…». Отсутствия могилы мученицы.

«Архиепархия» – поправила её урсулинка. И кивнула: «Да, насколько мне известно, именно так и было – и именно по причине отсутствия могилы сестры Терезы как таковой». И продолжила:

«Уполномоченные на то её чиновники – начинает сбор материалов о жизни кандидата в блаженные, включающие документы, подтверждающие его или её святость и исключительные добродетели, его сочинения и информацию о посмертных чудесах, совершившихся по её заступничеству…»

Глубоко вздохнула – и продолжила: «Как правило, такими чудесами являются случаи необъяснимого с медицинской точки зрения исцеления. Для причисления к лику блаженных достаточно установить всего один такой случай…»

«Я так понимаю» – усмехнулась Элли, «что такое чудо уже произошло…»

«И да, и нет» – уклончиво ответила монахиня. «Это как?» – удивилась Элли. Сестра Бенедикта невозмутимо продолжала:

«Чудо, которое послужило основанием для ее канонизации, — это исцеление Бенедикты Маккарти, маленькой девочки, которая проглотила большое количество парацетамола, вызывающего некроз печени…»

Элли от души расхохоталась: «Вот дебилы…»

«Кто дебилы?» – изумлённо спросила урсулинка. «Те, кто состряпал эту фальшивку» – рассмеялась Элли. И покачала головой: «Они бы ещё выбрали девочку с именем Тереза…»

«Они и выбрали» – смущённо пробормотала монахиня. «Девочку звали Терезия Бенедикта…». Элли аж руками всплеснула: «Ну конечно – сестра Тереза может чудесным образом излечить только девочку или женщину, которую зовут Тереза Бенедикта. Они бы ещё Кристину к имени добавили – или Эдит…»

И снова расхохоталась: «А что – звучит. Эдит Тереза Бенедикта Кросс, например.»

И тут же осведомилась: «Её отец, случаем, не католический священник восточного обряда? Из тех, кому можно жениться и детей заводить?»

«Мелкитской греко-католической церкви» – уже совсем обречённым тоном почти шёпотом пробормотала сестра Бенедикта.

«Ну кто бы сомневался» – снова рассмеялась Элли. Отсмеявшись, продолжила: «С этим понятно, фальсификаторы из чиновников Конгрегации по канонизации святых чуть менее, чем никакие. Что подтверждает их выбор проблемы со здоровьем, с которой якобы справилась Эдит Штайн…»

Сестра Бенедикта изумлённо посмотрела на неё. Элли объяснила: «У меня мама врач по профессии… точнее, по одной из профессий. Поэтому я знаю доподлинно, что, во-первых, сожрать столько парацетамола, чтобы рухнуть в смертельно опасную печеночную кому – это ненаучная фантастика даже для маленького ребёнка – это не ахти какой токсичный препарат…»

Глубоко вздохнула – и вдохновенно продолжила: «… а, во-вторых, из такой комы даже малышей выводят одной левой – легко и непринуждённо. И без какой-либо потусторонней помощи…»

Затем снова рассмеялась: «Ладно, продолжайте. С удовольствием послушаю. Давно так не смеялась…». Монахиня подчинилась – и продолжила: «Отец молодой девушки немедленно созвал родственников и попросил сестру Терезу об исцелении его дочери…»

«Прелестно» – усмехнулась Элли. «Восхитительно просто. Католический священник просит о чудесном исцелении дочери – в котором, кстати, нет ни малейшей необходимости, ибо проблема решается на раз-два вполне земными средствами – не Богоматерь, хотя это её епархия и даже не святого Пантелеймона, который штатный небесный исцелитель, а ещё даже не святую??? И Вы верите в этот бред – точнее, в это лютое враньё…»

Сестра Бенедикта молчала. Элли махнула рукой: «Ладно, продолжайте. Интересно, чем закончится эта сказочка для взрослых…»

Урсулинка кивнула – и продолжила: «Вскоре после этого медсестры в отделении интенсивной терапии увидели, что она сидит на кровати, совершенно здоровая. Её врач-педиатр в госпитале заявил, что это было самое настоящее чудо…»

«Рецептом чуда поделиться?» – с усмешкой осведомилась Элли. И, не дожидаясь ответа монахини, перечислила:

«Промывание желудка с последующим вводом туда четверти фунта активированного угля; ацетилцистеин внутривенно; а если дело совсем плохо, то форсированный диурёз и гемодиализ. Ну и кишечный лаваж – если и этого будет недостаточно… хотя не сомневаюсь, что в реальности просто желудок промыли и всё. Если это вообще не выдумка от начала и до конца…»

«Впрочем,» – усмехнулась она, «чему я удивляюсь? Какая святость – такие и чудеса…». Монахиня с удивлением и уважением спросила: «Откуда ты всё это знаешь?». Элли переспросила: «Про ацетилцистеин, диурёз и лаваж?». Урсулинка кивнула. Элли пожала плечами: «Мама свои университетские учебники по всему дому разбросала. Мне стало интересно, к тому же у меня фотографическая память… на то, что мне интересно…»

«Понятно» – тихо произнесла сестра Бенедикта. А Элли безжалостно подвела итог: «Моё мнение однозначно. Никакой святой Эдит Штайн и близко никогда не была. Она просто совершенно не вписалась в окружающий мир – в еврейский по одной причине, в не-еврейский по другой. Плюс два года на фронте Первой мировой – что, мягко говоря, не способствует социальной интеграции…»

Глубоко вздохнула – и вдохновенно продолжила: «А поскольку она была девочка одарённая весьма… вот и двинула в искусственный мир. Сначала в философию, которая чушь собачья чуть более, чем полностью – ну, а потом в христианскую религию. Которая в чрезмерных дозах…»

«Я поняла» – вздохнула урсулинка. Элли кивнула и продолжила:

«Ну а дальше понятно – монастырь. Неудивительно, что кармелитский, ибо мистицизм Терезы Авильской — это та самая крайность, в которой Эдит Штайн только и могла обрести душевный покой…»

Глубоко вздохнула – и закончила: «К сожалению, реальность настигает – всегда. Вот и настигла – спасибо идиотам от Церкви. Сначала тем, кто отправил её в Голландию вместо Испании или Португалии… на худой конец, Ирландии – ну, или Швейцарии, а потом тем, кто не смог удержать язык за зубами…»

Внимательно посмотрела на монахиню и задала совершенно естественный вопрос: «Вы со мной не согласны, сестра Бенедикта?»

Монахиня пожала плечами: «Звучит убедительно – даже очень убедительно».

Глубоко вздохнула – и честно призналась: «Я тоже считаю, что сестра Тереза не заслуживает ни беатификации, ни, тем более, канонизации. Но по совершенно иной причине. Гораздо более серьёзной причине…»

«Вот как?» – удивилась Элли, ибо совершенно не ожидала услышать такое. «И по какой же причине, позвольте спросить…»

Урсулинка глубоко вздохнула, набралась смелости… и выдала такое, что Элли чуть не поперхнулась остатками капучино. «Эдит Штайн не погибла в Биркенау» – уверенно заявила сестра Бенедикта. «Она спаслась… точнее, её спасли…»

«Вы уверены?» – недоверчиво осведомилась Элли. «И если да, то кто её спас?»

«После этого разговора с тобой абсолютно уверена» – непоколебимо подтвердила сестра Бенедикта. «А кто, когда, почему, зачем и куда она потом делась…»

Она выразительно посмотрела на Элли. «Одну минуту» – рассмеялась та. «Вы всерьёз думаете, что я возьмусь за это расследование?»

«Конечно, возьмёшься» – улыбнулась монахиня. «Причём весьма энергично возьмёшься…»

«С чего Вы взяли?» наигранно удивилась Элли. Наигранно потому, что уже практически знала, каким будет ответ. Ибо с сестрой Бенедиктой была знакома не первый день – и даже не первый год. Монахиня пожала плечами:

«Ты всегда интересовалась историей – причём историей Третьего рейха ты заинтересовалась настолько, что в шестнадцать лет написала и издала книгу, которой позавидовал бы и маститый профессор истории…»

Элли покачала головой: «Мне просто было занятно написать биографию своего однофамильца… почти»

Почти потому, что она уже некоторое время воспринимала себя только и исключительно как фройляйн Фёрстер.

«Не скромничай» – наставительным тоном отреагировала урсулинка. И продолжила: «А твой выбор профессии однозначно свидетельствует о том, что больше всего на свете тебе нравится разгадывать криминальные загадки. В первую очередь, так называемые висяки…»

Элли удивлённо посмотрела на свою бывшую училку. Которая, похоже, превращалась в очень даже не бывшую. Причём превращалась ураганными темпами. Монахиня пожала плечами:

«История Эдит Штайн – часть в чистом виде криминальной истории. Если говорить языком криминалистики, то серийного массового убийства. Так что тебе и карты в руки…»

Элли вздохнула: «Хорошо. Допустим, я возьмусь за это дело. Но мне нужна несколько более подробная вводная…». Сестра Бенедикта удовлетворённо кивнула (иногда она бывала ну просто ооочень похожа на довольную кошку):

«Не вопрос. Начнём с того, что, строго говоря, судьба Эдит Штайн неизвестна…»

«Как это?» – удивилась Элли. Урсулинка объяснила: «20 июля 1942 года во всех церквях Голландии зачитали обращение конференции епископов Голландии, осуждающее расизм нацистов. В ответ на это 26 июля 1942 года рейхскомиссар Нидерландов Артур Зейсс-Инкварт приказал арестовать крещёных евреев, которых до этого времени нацисты не трогали…»

Элли кивнула: «Это я уже поняла». Монахиня кивнула и продолжила:

«Известно, что Эдит Штайн была арестована гестапо второго августа. Сначала её поместили в транзитный лагерь Амерсфоорт, затем перевели в другой лагерь – Вестерборк, а седьмого августа погрузили в поезд, который отправился в Аушвиц…». Сделала многозначительнейшую паузу – и сбросила бомбу:

«После чего её следы теряются. Предполагается – но только предполагается – что этот поезд смерти прибыл в Биркенау через двое суток. Девятого августа 1942 года. В поезде около тысячи евреев были основательно перемешаны с пациентами психиатрических больниц…»

«… и поэтому их всех сразу, без селекции, отправили прямиком в газовые камеры в Биркенау» – закончила за неё Элли. Сестра Бенедикта кивнула. И продолжила:

«Но никаких документов, подтверждающих эту версию – общепринятую, да, но всё равно лишь версию – нет…»

Элли это нисколько не удивило, ибо она знала, что СС тщательно уничтожили наиболее компрометирующие их документы. Настолько тщательно, что не самые глупые люди до сих пор, не моргнув глазом заявляют, что никакого Холокоста не было. Ссылаясь как раз на отсутствие подтверждающих Катастрофу документов.

Монахиня продолжала: «Кроме того, достоверно известно, что Эдит Штайн уже однажды получила предложение спастись…»

«Вот как?» – удивилась Элли. «Очень интересно…». Урсулинка кивнула и продолжила: «Голландский охранник в Вестерборке предложил забрать её из лагеря и то ли надёжно спрятать, то ли, скорее всего, переправить за границу…»

«Скорее уж, в заморские территории, не подконтрольные Германии… ну, или лишь номинально подконтрольные…»

Сестра Бенедикта пожала плечами: «Возможно. Однако сестра Тереза гневно отвергла это предложение, заявив, что если бы кто-то вмешался в её жизнь и лишил ее шанса разделить судьбу ее братьев и сестер, это было бы для неё полным моральным крахом…»

«Дура!» – выругалась про себя Элли. «Идиотка! Кретинка! Гордячка! Богохульница! Ну почему она упорно отказывалась понять, что это Бог даёт ей шанс выжить. Даёт потому, что она ещё не завершила свою Миссию в нашем грешном мире. А вместо того, чтобы с благодарностью и смирением принять Его дар, она, по сути, совершила самоубийство.

А тут уже не святостью попахивает – и не Царствием Небесным. И даже не Чистилищем – а совсем другим пунктом назначения. По сравнению с которым Аушвиц – просто райские кущи…»

Но вслух произнесла нечто несколько иное:  «Правильно ли я понимаю, что Вы предполагаете, что Господь Бог – ибо ничего не происходит без Его ведома, особенно столь чудесные предложения – по какой-то Ему одному ведомой причине не оставил сестру Терезу? И дал ей второй шанс – в лице кого-то намного более убедительного? Чьё предложение она уже не смогла отвергнуть?»

Монахиня снова пожала плечами: «Аушвиц управлялся СС, а не голландской полицией, как Вестерборк. А это публика несопоставимо более жёсткая и брутальная. Там сестру Терезу никто бы и спрашивать не стал. Просто отвезли бы куда считали нужным… если потребовалось бы, то в наручниках…»

Элли кивнула: «Да уж…». Сестра Бенедикта продолжала: «Я полностью согласна с твоим заключением, что вся эта затея с беатификацией и канонизацией сестры Терезы шита белыми нитками. Липа чистой воды, если быть более откровенной – и называть вещи совсем уж своими именами…»

Сделала многозначительную паузу – и продолжила:

«Но я не согласна с твоим представлением о конечной цели этого проекта. Да, я вижу – ибо не слепая – что Церковь из кожи вон лезет, чтобы оправдаться перед евреями. И вообще – за многие столетия антисемитизма, и за Холокост в частности. Я не считаю это ересью, но считаю это неправильным, хотя и сама по крови еврейка – и едва не стала одной из жертв Катастрофы…»

Элли кивнула. Ибо знала – сестра Бенедикта этого не скрывала – что на самом деле её звали Эдит Зильбер и что она чудом выжила в Аушвице. Каким именно чудом, не знал никто, кроме неё самой.

И тут же в высшей степени заинтересовано спросила: «И какова же их цель на самом деле?».

Урсулинка вздохнула – затем медленно, но непоколебимо-уверенно заявила:

«Я не сомневаюсь, что Церкви прекрасно известно, что Эдит Штайн не погибла в Аушвице – что её спасли. Однако это произошло при таких обстоятельствах…»

«… которые Церкви просто необходимо сохранить в тайне? И только ради этого Конгрегация по канонизации – а вовсе не Вроцлавская архиепархия – затеяла весь этот проект по канонизации Эдит Штайн? Чтобы никому и в голову не могло прийти, что она не погибла в Биркенау?»

«Я всегда восхищалась твоей проницательностью» – уважительно улыбнулась сестра Бенедикта. Элли благодарно кивнула – и решила, наконец, прояснить едва ли не важнейший вопрос, хотя и личного характера:

«Скажите, пожалуйста, сестра Бенедикта, Вы так заинтересовались реальной судьбой Эдит Штайн… то есть, сестры Терезы Бенедикты Креста потому, что она Ваш кумир? Или…»

Элли запнулась. Ибо прекрасно знала, что Эдит Штайн – святая Тереза Бенедикта Креста – действительно была кумиром своей тёзки. Именно поэтому последняя и взяла имя Бенедикта при пострижении в монахини… правда, почему-то в урсулинки (Эдит Штайн была кармелиткой).

«Или» – загадочно усмехнулась монахиня. «Но, чтобы объяснить тебе это или, мне сначала нужно закончить рассказ о процедуре беатификации и канонизации в соответствии с Кодексом канонического права…»

Системой внутренних законов, по которым живёт Святая Римско-католическая Церковь. «Я вся внимание» – нетерпеливо кивнула Элли. Урсулинка продолжила:

«Для проверки сведений, собранных инициировавшей процесс беатификации епархией создается специальный трибунал, который заслушивает показания как сторонников беатификации, так и противников, хотя специального адвоката дьявола больше нет. Выдвижение доводов против беатификации кандидата позволяет избежать несвоевременных и поспешных решений…»

Элли кивнула: «Разумно». Сестра Бенедикта продолжала: «В случае положительного вердикта трибунала собранные документы поступают в Римскую епархию, где их рассматривает уже другая комиссия, в которую могут входить даже представители других религий и светские люди…»

«Ничего себе» – подумала Элли. «Впрочем, взгляд со стороны иногда бывает действительно полезен…». Монахиня продолжала:

«Эта комиссия должна определить, не имеет ли приписываемое кандидату чудо научного или хотя бы логического объяснения…»

«Или придумать чудо, которое точно не имеет» – фыркнула про себя Элли. «Или, как в данном случае, просто наплевать и на науку, и на логику, и заявить, что не имеет, хотя очень даже имеет…»

Сестра Бенедикта продолжала: «Если такого объяснения не найдётся, дело передаётся уже в саму Конгрегацию по делам канонизации святых. В случае положительного решения Конгрегация передаёт дело уже самому Папе Римскому, который и принимает окончательное решение о причислении кандидата к лику блаженных. После чего устраивается торжественная месса, на которой это решение озвучивается публично…»

Элли нетерпеливо кивнула: «Я поняла. Так всё-таки как насчёт или…»

Монахиня загадочно вздохнула – и объяснила: «Как я уже говорила, процесс беатификации сестры Терезы продвинулся настолько далеко, что её дело уже находится в Конгрегации по делам канонизации святых…»

Элли снова кивнула: «Я догадалась». А сестра Бенедикта сбросила очередную бомбу. На этот раз самую настоящую Царь-бомбу. Мегатонн так на полтораста…

«Неделю назад» – медленно произнесла сестра Бенедикта, «меня разыскал монсеньор Фабио Ринальди из Конгрегации по делам канонизации святых…»

«Ух ты» – не удержалась Элли. «Целый монсеньор…». В данном случае, один из высших чиновников Римской курии.

«… и попросил ответить на вопросы о последнем дне Эдит Штайн…»

Как ни странно, Элли даже не удивилась. Ибо за сегодняшний день услышала достаточно, чтобы навсегда разучиться удивляться чему-либо. Монахиня запнулась, долго молчала, затем, наконец, продолжила… точнее, спросила:

«У тебя найдётся ещё полчаса времени? Дело в том, что мне придётся рассказать тебе свою историю, ибо иначе ты просто ничего не поймёшь…»

«Даже час найдётся» – улыбнулась Элли. Ибо до встречи с Фрау Борк было ещё уйма времени, а никаких планов на сегодня у Элли не было. Разве что перечитать один занятный документ, но на это нужно было не более получаса.

Сестра Бенедикта глубоко вздохнула – и начала рассказывать свою краткую автобиографию: «Мне шестьдесят пять лет. Я родилась в 1920 году в Утрехте, в семье евреев – иммигрантов из Германии. Моя семья была, как говорят, серединка на половинку…»

«То есть?» – удивилась Элли. «Католики по вероисповеданию, евреи по культуре» – объяснила монахиня. И продолжила: «Я ещё в юности искала себе подобных… и набрела на статью об Эдит Штайн. Сразу влюбилась в неё… в духовном смысле, разумеется – я всегда была совершенно асексуальна…»

Глубоко вздохнула – и продолжила: «Влюбилась настолько, что твёрдо решила стать монахиней-кармелиткой…»

«Однако что-то пошло не так?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли. «И потому Вы вступили в орден Святой Урсулы, а не в орден Босоногих кармелиток?». Монахиня покачала головой: «Это произошло позже – существенно позже».

И продолжила: «После окончания школы я вступила в мирской орден. Он так и называется – Мирской орден Босоногих Кармелиток»

«В монашеский Вас не приняли?» – участливо осведомилась Элли. Сестра Бенедикта кивнула: «Сочли, что мне ещё рано. И посоветовали сначала вступить в мирской орден – и уж потом, через несколько лет, решить, нужно ли мне принимать монашеские обеты…»

Глубоко вздохнула – и продолжила: «Когда Эдит Штайн бежала от преследований нацистов в Нидерланды в 1938 году, я искала встречи с ней…»

«Но не получилось?» – скорее констатировала Элли. Урсулинка пожала плечами: «Она не захотела. К тому времени она с головой ушла в науку и богословие…»

«… поэтому разговаривать с влюблённой в неё 18-летней девушкой ей было просто не о чем» – закончила за неё Элли. Монахиня кивнула и продолжила:

«А потом я едва не стала жертвой, как ты, наверное, справедливо выразилась, идиотизма голландских епископов…». Элли кивнула. Ибо нечто такое она и ожидала услышать. Урсулинка продолжала:

«Меня арестовали позже, чем Эдит Штайн, но, в конце концов, я оказалась в том же поезде… по крайней мере, мне так сказал монсеньор Ринальди…».

Элли и этому не удивилась. Ибо если в Голландии было всего около тысячи евреев-христиан (а на это было весьма похоже), то их запросто могли запихнуть в один поезд. Сорок человек на вагон – стандартная норма загрузки товарняка – двадцать пять вагонов всего.  Учитывая, что паровоз того времени тянул до тридцати вагонов, ещё и на пациентов психушки вполне хватило бы…

Сестра Бенедикта продолжала: «Официальная версия ошибается. Хотя поезд действительно отправился из Вестерборка седьмого августа, в Аушвиц-Биркенау мы прибыли только одиннадцатого…»

«Похоже на правду» – подумала Элли, ибо имела некоторое представление о том, насколько быстро… точнее, медленно ходили в то время поезда по оккупированным вермахтом территориям. Монахиня запнулась, долго молчала – затем (видимо, набравшись смелости) продолжила: «Нацисты делали всё возможное, чтобы жертвы не догадывались о том, что их ждёт…»

«… однако, не особо удачно» – мрачно констатировала Элли. Урсулинка кивнула:

«Да – ибо все либо знали, либо понимали, либо чувствовали, куда и зачем нас везут. Многие упорно не хотели признавать очевидное…»

Снова запнулась, глубоко вздохнула – и медленно, несколько даже неуверенно продолжила: «… но я ещё в Вестерборке поняла, что меня и всех нас ждёт. Что всех нас отправят в лагерь смерти, о существовании которых уже несколько месяцев ходили слухи. Как и о газовых камерах, газвагенах… и так далее»

Сделала небольшую паузу – было видно, что ей очень тяжело вспоминать – и продолжила: «Тогда я не боялась умирать. Не боялась потому, что была уверена, что там… в смысле, за порогом физической смерти, меня ожидает мир, несравнимо лучший, чем тот, который я покину. Мир Абсолютной Любви, Света, Тепла, Добра…»

Элли никак на это не отреагировала. Ибо всегда была уверена в том, что этот, посюсторонний, мир при всём своём несомненном несовершенстве и греховности всё же в чём-то несопоставимо лучше, чем даже самые райские кущи Царствия Небесного. И именно поэтому практически все без исключения люди так отчаянно цепляются за свою земную жизнь…

Сестра Бенедикта снова глубоко и тяжело вздохнула – и продолжила: «Кроме того, я знала, что в том мире я обязательно встречусь с Иисусом, с Богоматерью, со святыми, с ангелами и архангелами и буду с ними вечно…»

То ли Элли уже настолько пропиталась цинизмом избранной профессии, то ли по какой-то другой причине, но она совершенно не горела желанием в обозримом будущем встречаться с кем-либо из перечисленных монахиней.

Ибо, судя по ощущениям, которые она испытывала при чтении Библии и других католических книг, ей с ними было бы, мягко говоря, несколько некомфортно.

Урсулинка продолжала: «Четыре дня… точнее, четверо суток, которые я провела в поезде… это был самый настоящий Ад. Я выжила, наверное, только потому, что была уверена, что Господь Бог… ну, и Иисус, конечно, почему-то хотят…»

«Чтобы Вы до конца испили чашу страдания?» – мрачно усмехнулась Элли. «И умерли не в поезде, а в газовой камере?»

Элли относилась к обоим ей перечисленным в целом уважительно-доброжелательно-позитивно. Однако периодически (особенно если ей попадалась на глаза очередная жуткая история очередного христианского мученика) у неё возникало очень сильно ощущение, что оба эти персонажа отъявленные садисты и даже танатофилы. Монахиня кивнула: «Да, именно так я и думала…»

Элли пожала плечами: «Если это помогло Вам выжить – а это таки помогло – то, значит, это было и правильно, и праведно…». Сестра Бенедикта задумалась. Затем кивнула – и честно призналась: «Наверное, ты права. А я об этом почему-то никогда даже не задумывалась…»

Глубоко вздохнула – и продолжила: «Но, когда нас вывели из вагона и повели… в общем, понятно куда…». Она снова запнулась. А Элли с неожиданной даже для себя прямотой не спросила, а констатировала:

«… Вам просто с чудовищной силой захотелось жить? Иными словами, Вам категорически не захотелось умирать? Да так не захотелось, что Вы сразу забыли и про райские кущи Царствия Небесного, и про ангелов и святых?»

«Откуда Вы знаете?» – монахиня аж опешила.

Элли пожала плечами: «Ничего просто так не происходит. Я, конечно, не знаю, чего Вы достигли за почти уже сорок четыре года после Вашего чудесного спасения… но как-то очень сильно сомневаюсь, что Господь Бог или кто-то из его на то уполномоченных спас Вас по собственной инициативе?»

«Почему ты так решила?» – удивилась урсулинка. Элли рассмеялась: «Потому, что все эти персонажи на самом деле прагматичны донельзя. И если кого так спасают по своей инициативе, то лишь для того, чтобы спасённый… или спасённая выполнили для них некую Миссию. Впечатляющую Миссию – которую они вскоре сообщают… заново рождённому»

Сестра Бенедикта молчала, переваривая услышанное. Элли невозмутимо продолжала: «А поскольку никто их них Вам ничего такого не сообщал…»

Она выразительно посмотрела на монахиню. Та кивнула: «Не сообщал»

Элли продолжила: «… то совершенно очевидно, что Вы спаслись только и исключительно потому, что очень сильно этого хотели. Настолько сильно, что сумели разжалобить… кому Вы тогда молились о спасении Вашей жизни?»

«Богоматери» – честно призналась урсулинка. «Пресвятой Деве Марии…»

Элли одобрительно кивнула: «Очень правильный выбор. Её Величество обычно в таких случаях выполняет просьбы молящихся ей…»

«Её Величество?» – удивилась сестра Бенедикта.

Элли невозмутимо объяснила: «Царица Небесная. Королева ангелов и святых. Императрица Вселенной. Это всё её совершенно официальные католические титулы. Именно поэтому и Её Величество…»

Монахиня кивнула – и продолжила: «Я молилась так сильно, что окружающий мир перестал для меня существовать. А потом вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд… даже более того, мне показалось, что меня… кто-то узнал…»

«Скорее всего, так и было» – подтвердила Элли. «Если говорить о чисто земной составляющей Вашего чудесного спасения, то Вас спас тот или та, кто Вас узнал… кто Вас когда-то до того где-то видел…»

Сестра Бенедикта покачала головой: «Возможно, так и было… только ничего подобного мне никто не сказал. Честно говоря, я до сих пор совершенно без понятия, кто меня спас – и почему. Я знаю только его прозвище…»

Она запнулась. «Прозвище?» – удивилась Элли. «Какое прозвище?».

Монахиня её вопрос проигнорировала. Просто продолжила: «А потом началось действительно самое настоящее чудо. В самом прямом смысле чудо. Сначала ко мне подбежал – причём сильно запыхавшись, как будто он смертельно боялся, что опоздает и упустит меня…»

«Кто подбежал?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли. «Гауптштурмфюрер СС, доктор медицины Хорст Шуманн» – задумчиво ответила урсулинка. «Именно поэтому это и было самое настоящее чудо…»

«Почему чудо?» – удивилась Элли. «Во-первых, потому» – задумчиво-размеренно ответила сестра Бенедикта, «что на нём не было белого медицинского халата. Чего с ним никогда не случалось ни до, ни после…»

«Действительно странно» – подумала Элли. Но промолчала. Монахиня продолжала: «Во-вторых, потому, что он… в общем, то, что приписывают доктору Менгеле, хотя никто на самом деле не знает, чем он занимался в Аушвице…»

Элли кивнула. Урсулинка продолжала:

«… мелкое хулиганство по сравнению с художествами доктора Шуманна. Ибо он начал с того, что принял самое активное участие в Акции 14f13, отправляя в газовые камеры центров насильственной эвтаназии больных и ослабевших узников из Аушвица, Бухенвальда, Дахау, Флоссенбюрга, Гросс-Розена, Маутхаузена, Нойенгамма, Нидерхангена и других рабочих концлагерей…»

«Действительно похлеще Менгеле будет» – подумала Элли. «С другой стороны, мы ведь не знаем, сколько Белый Ангел погубил в процессе разработки своего Эликсира…». Сестра Бенедикта продолжала:

«В-третьих, хотя он отвёл меня в пользовавшийся – как я потом узнала – совершенно инфернальной репутацией Блок 10, там ко мне отнеслись в высшей степени заботливо. Вымыли… точнее, я прошла тщательную санобработку…»

Элли кивнула: «Разумно». Ибо после четырёх суток в товарном вагоне, в августовскую жару, в жутко антисанитарных условиях что угодно можно подцепить…

«… после чего меня очень вкусно накормили – потом я узнала, что на конфискованные у убитых евреев деньги администрация и охранники лагеря кормились по-королевски просто…»

«Интересно, с чего такая честь простой голландской еврейке – пусть и католичке?» – удивлённо подумала Элли. Но промолчала.

«… просто шикарно одели…»

«Не иначе, в конфискат» – усмехнулась про себя Элли. «Впрочем, убитым в газовых камерах было уже всё равно, а тогда ещё Эдит Зильбер никто не спрашивал…»

«… после чего за мной зашла Erstaufseherin Лина Эйлер… нет, она не потомок известнейшего математика – просто однофамилица… и объявила, что мы с ней отправляемся в Берлин…»

«Ох и ничего себе поворот» – изумлённо подумала Элли. «Что-то дальше будет…»

Интуиция подсказывала ей, что дальше будет ещё интереснее. Она не ошиблась.

Ибо монахиня продолжила: «На вокзал в Краков нас отвёз какой-то унтершарфюрер, которого Лина где-то в лагере выловила…»

И неожиданно улыбнулась – впервые за всё время своего рассказа: «Как сейчас помню – всё пялился на мои ноги. И вообще постоянно меня раздевал похотливым взглядом…»

«Кто бы сомневался» – усмехнулась про себя Элли. «Вся эта публика – похотливые скоты…». Монахиня продолжала: «… пока Лина не заявила, что если он немедленно не прекратит это безобразие, то по личному приказу коменданта лагеря отправится прямиком на Восточный фронт…»

«Подействовало?» – осведомилась Элли.

«Ещё как!» – усмехнулась урсулинка. И продолжила: «На вокзале Лина показала коменданту какую-то бумагу, он взял под козырёк… в общем, до Берлина мы доехали в просто невероятном комфорте – да ещё нам целую продуктовую корзину презентовали. Включая трёхлитровую банку яблочного компота и бутылку чисто дамского вишнёвого ликёра…»

«А в Берлине что было?» – с нескрываемым интересом осведомилась Элли. Ожидая, что дальше будет ещё чудесатее. Она не ошиблась. Ибо монахиня продолжила: «В Берлине нас встретил Опель с номерными знаками СС. Куда он отвёз Лину, я не знаю – я её вообще больше никогда не видела…»

«Почему-то меня это не удивляет» – подумала Элли. Сестра Бенедикта продолжала: «… а меня водитель – очень странный водитель, надо отметить…»

«Почему странный?» – удивилась Элли. И тут же поймала себя на мысли, что уже давно пора бы перестать чему-было удивляться…

Монахиня пожала плечами: «Лейтенант СС, хотя водители обычно солдаты – максимум унтер-офицеры. Нашивка SD на рукаве плюс погоны с зелёным кантом – значит гестапо, а водителей обычно из Главного административно-хозяйственного управления СС набирают… ну, и вообще…»

«Что вообще?» – заинтересованно осведомилась Элли. «Он весь был какой-то… иномирный, что ли» – задумчиво ответила урсулинка. «Словно он и жил не в Берлине, и служил не в гестапо, а… непонятно, где…»

«Странно было бы, если бы он был не иномирный» – усмехнулась про себя Элли. «Ибо пока что всё в этой истории иномирное…»

Сестра Бенедикта продолжала: «Кроме того, он отвёз меня не в гестапо, не в Инспекцию концлагерей – вообще даже не в структуру СС, а в офис какой-то коммерческой структуры на Александер-плац…»

В голове Элли промелькнула мысль, однако она сочла её настолько дикой, что очень быстро изгнала её – от греха подальше. Как очень скоро выяснилось, совершенно напрасно изгнала.

«… где сдал меня с рук на руки какому-то очень вежливому топ-менеджеру. Тот привёл меня в свой офис, напоил вкуснейшим кофе – настоящим, не эрзацем…»

К лету 1942 года настоящий кофе практически исчез из магазинов Германии. Пили в основном желудёвый Ersatzkaffee.

«… с просто изумительными свежайшими сливками и умопомрачительно вкусными домашними пирожными. Затем как-то даже обыденно осведомился, какой язык я лучше знаю – английский или испанский…»

«Интересный вопрос» – подумала Элли. Но промолчала. Монахиня продолжала:

«Я честно ответила, что английский знаю, как родные… в смысле, как немецкий, голландский и идиш. А знаю потому, что отец владел небольшой компанией, которая экспортировала сельхозпродукцию – в основном в Великобританию. Да и сама я там часто бывала…»

«И что топ-менеджер?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли.

«Марек» – поправила её монахиня. «Его звали Марек… по крайней мере, он так представился…»

«Странное имя для топ-менеджера коммерческой компании в Берлине в 1942 году. В Праге или Варшаве… да хоть в Кракове в самый раз, но в Берлине?»

«Впрочем,» – усмехнулась она про себя, «в этой истории всё странное. До невозможности странное…». Урсулинка продолжала: «Он кивнул – и сразу же вызвал машину, которая отвезла меня в посольство Ирландии…»

Элли уже перестала чему-либо удивляться. Более того, вообще перестала реагировать на услышанное. По причине абсолютной бессмысленности… да, собственно, какой угодно реакции.

Сестра Бенедикта уже совершенно спокойно продолжала:

«… где мне в течение часа оформили ирландский паспорт на моё настоящее имя. Мне предложили любое имя – и я выбрала своё. Консул пожал плечами – и выдал мне ирландский паспорт…»

Глубоко вздохнула – и продолжила:

«Ночь я провела в посольстве, ибо было уже поздно весьма… весь следующий день я просто бродила по Берлину, благо мне выдали все необходимые для этого документы и довольно внушительную сумму денег… а вечером я вернулась в посольство, откуда меня отвезли в аэропорт…»

«И на самолёте вывезли в Ирландию?». Совершенно логичное предположение.

«В Дублин» – уточнила монахиня. «Там меня встретила… что занятно, монахиня-кармелитка и отвезла в Апостольскую нунциатуру. Там меня принял какой-то, видимо, очень важный церковный чиновник и спросил, каковы мои дальнейшие планы на жизнь…»

«И что Вы ему ответили?» – с нескрываемым любопытством осведомилась Элли.

«Я честно сказала, что дала обет Пресвятой Деве Марии вступить в первый же монашеский орден, который меня примет…»

«В обмен на спасение Вас от газовой камеры?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли. Сестра Бенедикта кивнула. «И какой же Вы выбрали?» – полюбопытствовала Элли.

Монахиня вздохнула: «Тот, который мне предложил отец Бернард. Он сказал, что хорошо знаком с настоятельницей монастыря урсулинок святой Анжелы в Слайгоу… так я и стала урсулинкой…»

Глубоко вздохнула – и продолжила: «Потом я прошла какие-то тесты, по результатам которых меня отправили в США. Учиться на преподавателя истории…»

«Однако в Ирландию Вы не вернулись…» – задумчиво констатировала Элли.

Монахиня покачала головой: «Я получила докторскую степень в 1952 году; за несколько месяцев до этого открылась школа Святой Урсулы в Городе Святого Франциска; школе потребовалась учительница современной истории…»

«Я поняла» – улыбнулась Элли. И задала совершенно естественный вопрос:

«Вы так и не узнала, чей приказ выполняли доктор Шуманн и Лина Эйлер? Кто Вас спас и почему?». Сестра Бенедикта снова покачала головой: «Нет. Я до сих пор понятия не имею, ни, кто, ни почему… у меня даже предположений-то нет никаких, хотя уже столько лет прошло…»

«И прозвище Вы, конечно, не разгадали?» – констатировала Элли. «Кстати, какое прозвище – может я какую идею подброшу?». Монахиня хлопнула себя ладонью по лбу: «Извините, совсем забыла. Прозвище мне назвала Лина Эйлер на вокзале в Кракове, когда мы ждали поезда на Берлин. Я спросила, за кого мне молиться, кого мне благодарить за моё спасение – кроме неё, конечно…»

«И что она ответила?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли.

«Она сказала, чтобы я молилась за Крылатого Маркграфа…» – вздохнула урсулинка. «Прошло уже сорок пять лет… почти, а я до сих пор понятия не имею, что это значит…  и кто это…»

И тут Элли словно молнией ударило. Крылатый, Маркграф, коммерческая структура на Александер-плац, могущественный спаситель, имевший право отдавать приказы кому угодно – хоть в Аушвице, хоть за его пределами…

Она от душа расхохоталась. Отсмеявшись, лукаво улыбнулась – и торжественно объявила совершенно сбитой с толку монахине: «Я знаю, кто Вас спас – и примерно догадываюсь, почему и зачем…»

От изумления урсулинка потеряла дар речи, поэтому Элли пришлось задать наводящий вопрос:

«Вы, конечно догадываетесь, что такое мог провернуть только очень, очень, очень могущественный человек? Человек на самой вершине власти в Третьем рейхе?».

Сестра Бенедикта кивнула, затем с огромным трудом выдавила из себя:

«Я это сразу поняла, поэтому десятилетия просто перетрясла всю иерархию власти в СС… ну и вообще в рейхе. Но ничего… в смысле никого не нашла…»

«Конечно не нашли» – снова рассмеялась Элли. «Ибо этот человек не то, чтобы никогда не существовал – просто не засветился ни в одном из сохранившихся документов. Официально его вообще никогда не было…»

Взглянула на по-прежнему ошалевшую от такого поворота… точнее, откровения монахиню и ещё более торжественно объявила:

«Вашего спасителя зовут Роланд фон Таубе. Он действительно обладал колоссальной властью в рейхе, ибо был не только личным помощником рейхсфюрера СС по особым поручениям – хотя и это немало…»

Сделала театральную паузу и продолжила: «… но и бизнес-партнёром своего шефа. Я думаю, что в Берлине Вы побывали в штаб-квартире их с Гиммлером совместного предприятия. Летом 1942 года он, думаю, был ещё в звании штандартенфюрера – полковника – СС. Хотя войну закончил в чине уже группенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции…»

К сестре Бенедикте начал постепенно возвращаться дар речи. «Я понимаю, почему Крылатый» – недоверчиво произнесла она. «Таубе переводится с немецкого как голубь, поэтому крылатый. Но почему Маркграф?»

Элли снова рассмеялась: «Вы, видимо плохо знакомы со средневековой французской литературой…»

«Совершенно не знакома» – честно призналась монахиня. «А я вот знакома… спасибо сестре Маргарет» – усмехнулась Элли. Сестра Маргарет преподавала литературу в школе Святой Урсулы.

«… и потому читала и Песнь о Роланде, и об этом литературном произведении…»

«Роланд был маркграфом?» – удивилась урсулинка. И снова честно призналась: «Я вообще не знала о существовании маркграфов…»

Элли кивнула: «Маркграфом Бретонской марки, если быть более точным. Маркграф – это правитель марки… фактически, буферной зоны на границе государства…». Сделала небольшую паузу – и продолжила:

«Бретонская марка была создана в 753 году от Рождества Христова королём франков Пипином Коротким для защиты территории франков от набегов соседей-бретонцев. Первым маркграфом Бретонской марки был брат короля Грифон, а его преемником стал как раз граф Роланд…»

«Я поняла» – вздохнула урсулинка. И тут же задала ожидаемый вопрос:

«А почему он меня спас? Ему-то от моего спасения какая выгода?»

Элли пожала плечами: «Я могу только предположить, хотя думаю, что не ошибусь. Уверена даже». И объяснила: «Насколько мне известно, Роланд фон Таубе разделял идеологию СС и вообще национал-социализма –за исключением одного-единственного пункта…»

«Их отношения к евреям?» – усмехнулась сестра Бенедикта. Элли кивнула: «Да. Он был категорически против выбранного ими метода окончательного решения еврейского вопроса…»

«… и потому использовал любую возможность, чтобы уколоть своих идеологических противников в этом вопросе» – понимающе усмехнулась урсулинка. «А самый лучший способ их уколоть…»

«… это вытащить еврея из газовой камеры – и переправить за кордон» – закончила за неё Элли. «Точнее, еврейку – он ведь Роланд…»

«Почему он выбрал именно меня?» – удивлённо спросила сестра Бенедикта. Было совершенно очевидно, что этот вопрос мучил её вот уже скоро сорок четыре года.

«Её Величество ему на ушко нашептала» – усмехнулась Элли. «А если серьёзно, то Вы с ним где-то встречались. Он Вас узнал… и спас». Монахиня снова хлопнула себя по лбу: «Точно. Я даже знаю, где мы могли с ним видеться…»

«И где же?» – с нескрываемым любопытством поинтересовалась Элли.

Урсулинка объяснила: «В начале апреля 1939 года я случайно узнала, что Эдит Штайн собирается в Дорн. Это небольшой город недалеко от Утрехта, где я тогда жила… в общем, я решила использовать эту возможность, чтобы с ней познакомиться – и выразить своё восхищение…»

«Но не сложилось…» – грустно констатировала Элли. «Не сложилось» – эхом подтвердила монахиня. «Я… почти столкнулась с сестрой Терезой у поместья, в котором тогда жил отставной кайзер Вильгельм II»

«Но она отказалась с Вами общаться…» – ещё более грустно констатировала Элли.

Сестра Бенедикта кивнула:

«Но, когда мы с сестрой Терезой стояли… да практически рядом, из главного входа в поместье вышел молодой человек лет тридцати пяти или около того. Он вдруг остановился и очень внимательно посмотрел на нас… а потом, как ни в чём ни бывало быстрым шагом покинул поместье…»

Она задумалась, затем уверенно кивнула – причём скорее самой себе, чем Элли:

«Потом, три с лишним года спустя, в Биркенау я… в общем, мне показалось, что я его снова видела. И…». Она запнулась, затем продолжила: «Сестра Тереза отправилась обратно в город, а я с горя попыталась обаять садовника, который как раз вышел из дома вслед за… теперь я понимаю, что это был Роланд фон Таубе…»

«И что садовник?» – полюбопытствовала Элли. Монахиня вздохнула: «Он сказал, что его хозяин сильно не в духе. Что вот только эмиссара рейхсфюрера СС ему не хватало для полного счастья…»

«Интересно, какие дела могли быть у помощника Гиммлера по особым поручениям с отставным кайзером» – подумала Элли. «Ведь, насколько мне известно, бывший император ни Гитлера, ни национал-социалистов, ни, тем более СС, мягко говоря, не жаловал…». Сестра Бенедикта снова хлопнула себя ладонью по лбу и уверенно заявила: «Ну, конечно. Теперь я точно знаю, что Эдит Штайн не погибла в Биркенау…». Элли осведомилась:

«Потому, что Роланд фон Таубе её узнал? И поэтому сразу вытащил из колонны смертников?». Монахиня кивнула: «И меня узнал тоже. Ведь и она, и я в Биркенау попали в той же самой одежде, в которых были в Дорне. День был какой-то потрясающе тёплый и поэтому она была в униформе урсулинок, а я в платье…»

«А монсеньор Фабио Ринальди тут каким боком?» – недоумённо спросила Элли.

Монахиня пожала плечами: «Он сказал мне, что до него дошли слухи, что Эдит Штайн не погибла в Биркенау. Что её якобы видели в женском лагере… точнее, в женских бараках – чисто женский лагерь появился в Биркенау только осенью»

«А как он узнал, что и Вы не погибли?» – ещё более недоумённо осведомилась Элли. «Понятия не имею» – задумчиво ответила урсулинка. «Впрочем, я никогда не скрывала ни своё имя, ни свою историю – как и то, что Эдит Штайн была моим кумиром. Но что мы с ней оказались в одном поезде смерти, я узнала только от монсеньора Ринальди…»

«Неужели?» – совершенно искренне удивилась Элли. Сестра Бенедикта вздохнула:

«Я знала, конечно… точнее, догадывалась, что Эдит Штайн тоже арестовали и отправят в лагерь смерти. Но она была в монастыре в Эхте; я в городе в Утрехте… в общем, я была совсем не уверена, что мы были в одном поезде…»

«Кроме того» – продолжала урсулинка, «по официальной версии, она погибла девятого августа, а я была спасена одиннадцатого…»

«И что монсеньор у Вас спрашивал?» – заинтересованно спросила Элли. Монахиня снова пожала плечами: «Его интересовало, общалась ли я с сестрой Терезой до, во время, или после прибытия в Биркенау…»

«И что Вы ответили?» – полюбопытствовала Элли. Сестра Бенедикта вздохнула: «Я честно ответила, что нет, нет и нет. И что после того, как доктор Шуманн извлёк меня из колонны смертников, я её тоже не видела. Хотя…»

Она запнулась, затем продолжила: «… теперь я думаю, что таки видела». И объяснила: «Ибо уже много лет спустя, я вспомнила, что краем глаза видела, как в сторону от колонны, вглубь лагеря, шли офицер СС и женщина в одеянии, похожем на монашеское…»

«Похожем?» – удивилась Элли. Урсулинка вздохнула: «На женщине был белый халат, поэтому я не могу быть уверенной…»

Элли расхохоталась: «Блестяще! Мои комплименты полковнику фон Таубе. Снимаю шляпу и восхищаюсь…». Взглянула на изумлённое лицо монахини и объяснила: «Он снял с доктора Шуманна белый халат и заставил Эдит Штайн его надеть. Что стало отличной маскировкой, ибо никто не обратит внимание на женщину в белом халате – пусть и даже в монашеском одеянии под оным. Ибо тогда в медсанчасти лагеря кого только не было…»

И тут же поправила себя: «Видимо кто-то таки обратил… и впоследствии настучал монсеньору – кстати, что он Вам сказал на прощание?»

«Да ничего, собственно» – спокойно ответила урсулинка. «Оставил визитку, попросил позвонить, если что вспомню… в общем, всё как обычно…»

«И Вы хотите, чтобы ему позвонила я? Представила убедительные доказательства того, что Эдит Штайн не погибла в Биркенау и тем самым сорвала её канонизацию?». Сестра Бенедикта кивнула: «Именно так»

«Потому, что Вы считаете эту канонизацию неправильной?»

«Со всех точек зрения» – уверенно заявила монахиня. Элли хлопнула в ладоши: «Согласна. Будут Вам доказательства…»

«Можно узнать, как ты собираешься их получить?» – осторожно спросила урсулинка. «Нужно» – усмехнулась Элли. И объяснила: «Очень просто, на самом деле. Я просто найду Роланда фон Таубе – и получу подтверждение…»

«Ты думаешь, что он жив до сих пор?» – удивилась сестра Бенедикта.

«Не сомневаюсь» – уверенно заявила Элли. «Насколько я поняла, ему сейчас около восьмидесяти лет. Рейгану было семьдесят восемь, когда он ушёл с поста президента США… хронологически…»

И мгновенно поняла, что она, на самом деле, бесконечно благодарна сестре Бенедикте. И Господу Богу, конечно, который – она в этом не сомневалась – сегодня свёл их в одной точке пространства-времени.

Ибо она вдруг поняла, что существуют два Преображения. Одно – в гениального политического предпринимателя и организационного инженера – его прошли Гитлер и Гиммлер.

Другое – в люденов; его прошли убер-фройляйн в Regina Coeli. А что, если такие Преображения уже происходили в истории – только не на конвейере, а в индивидуальном порядке? И происходило это в СС – в Лебенсборне или Анненербе – это уже неважно. Да хоть в НИИ Белого Ангела….

Тогда Роланд фон Таубе должен быть в курсе… чёрт возьми, да он сам мог превратиться в людена. Проверить на себе, так сказать… Хлопнул какое-нибудь средство Макропулоса, только нематериальное – и пожалуйста, заморозил свой возраст… на тридцати пяти. «И как ты собираешься его искать?» – недоумённо-недоверчиво спросила монахиня. Элли спокойно ответила вопросом на вопрос:

«Тебе известно, что Генрих Гиммлер не покончил с собой? Что на самом деле он сбежал… точнее, улетел в Испанию? А потом перебрался… ну, например, в немецкую Швейцарию, где возглавил созданную им за год до того организацию, известную ныне как ODESSA. Целью которой является создание – когда созреют для этого условия – Четвёртого рейха…»

Сестра Бенедикта кивнула – и неожиданно спокойно ответила: «Я слышала о такой версии. Мне она представляется… возможной, ибо уж очень непохожи поступки Гиммлера сразу после капитуляции Германии на его обычное поведение…». И тут же предсказуемо переспросила: «Ты уверена, что он действительно сбежал?»

«Стопроцентно» – неожиданно даже для самой себя уверенно ответила Элли. И продолжила: «Роланд фон Таубе до самого конца войны оставался личным помощником рейхсфюрера – и, похоже, остался ему верен даже после того, как Гитлер снял Гиммлера со всех постов и публично объявил предателем…»

Монахиня снова кивнула: «Вполне возможно». Элли вдохновенно продолжала:

«Насколько мне известно, последний раз Роланда фон Таубе видели в фюрербункере то ли 30 апреля, то ли 1 мая 1945 года. По странному совпадению, ровно в тот же день в последний раз видели и шефа гестапо Генриха Мюллера – в некотором роде коллегу фон Таубе…»

Сделала многозначительную паузу – и ещё более вдохновенно продолжила:

«Я думаю, что Роланд фон Таубе получил благословение Гитлера на создание Четвёртого рейха – чтобы сохранить преемственность – а затем вместе с Мюллером благополучно выбрался из Берлина через систему тоннелей и прочих путей, которыми в те дни ушли довольно многие, на самом деле…»

«То есть, ты не веришь в то, что Гитлеру удалось сбежать?»

«Да нет, конечно» – рассмеялась Элли. «Во-первых, слишком много свидетелей его самоубийства; во-вторых, побег тогда для него уже был невозможен ни психологически, ни даже физически…». И продолжила: «… после чего встретились с Гиммлером либо в Испании, либо уже в немецкой Швейцарии…»

«… где Роланд фон Таубе снова стал личным помощником Гиммлера, а Мюллер… ну, например, начальником службы безопасности» – закончила за неё урсулинка. И с нескрываемым уважением добавила: «А что, вполне разумная версия…»

«Я думаю… уверена даже, что я найду ODESSA – ибо слишком уж богатая эта организация, чтобы быть совсем уж незаметной…»

«Это точно» – усмехнулась сестра Бенедикта. «Мы до сих пор даже приблизительно не знаем, сколько нацисты награбили в Европе. Не говоря уже о том, сколько у них осталось после войны…»

«… а когда найду ODESSA, то найду и фон Таубе…» – ещё более уверенно заключила Элли. На самом деле, она была уверена совсем в другом. Во-первых, в том, что доктор Хельмут Вольф был настолько мелкой сошкой в этой организации, что договор с ним можно было спокойно проигнорировать.

А, во-вторых, в том, что ей будет достаточно всерьёз заняться поисками ODESSA – и уже гораздо более серьёзные представители этой организации сами её найдут. А вот с ними уже можно будет серьёзно договариваться – в том числе, и об интервью с Роландом фон Таубе. Который – она в этом не сомневалась – был одним из руководителей ODESSA. Как минимум де-факто, если не де-юре.

Элли поднялась из-за стола, дав урсулинке понять, что беседа окончена. И торжественно пообещала: «Буду держать Вас в курсе. Как что существенное узнаю – сразу сообщу…»

Прекрасно понимая, что это было враньём чистой воды. Ибо ни судьба Эдит Штайн, ни её канонизация не интересовали Элли от слова совсем. Её интересовали только и исключительно Роланд фон Таубе (в первую очередь) и ODESSA (во вторую).

Сестра Бенедикта сердечно поблагодарила Элли (ибо было за что) и удалилась в неизвестном направлении. А Элли вдруг ощутила острейший приступ голода – как будто и не было ни маффина, ни (тоже вполне себе калорийного) капучино.

И потому решительно направилась в ближайшую бургерную.

Точка бифуркации. Начальник отдела провокации

Рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру

Строго секретно, отпечатано в единственном экземпляре

17 июня 1930 года

Рейхсфюрер!

Рад сообщить Вам, что мне удалось обнаружить ещё один документ, касающийся деятельности так называемых «метагомов» в нашем мире. Кроме того, думаю (уверен даже), что этот документ поможет Вам выбрать оптимальный вариант окончательного решения еврейского вопроса.

К сожалению, и в этом случае неизвестны ни автор, ни дата создания этого документа (я высылаю Вам перевод с т.н. «вульгарной латыни» на современный немецкий язык).

Хайль Гитлер!

Искренне Ваш,

Отец Бернхард Штемпфле, O.S.H.

————————————————————————————————–

Далее следовал текст собственно документа:

Когда великий раннехристианский богослов (автор догмата о Святой Троице) Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан заявлял, что «кровь мучеников есть семя Церкви» он, мягко говоря, грешил против Истины. И сильно.

Ибо на самом деле семенем христианской Церкви был, конечно же, Иисус Христос (если говорить о материальной составляющей), и Дух Святой (если говорить о нематериальной). Иными словами, два из трёх Лиц Святой Троицы.

Что же касается вклада христианских мучеников (тех, кто погиб, но не отказался от Веры Христовой) и христианских исповедников (тех, кто физически пострадал за веру, но остался жив) в победу Великой Христианской Революции, то, вопреки утверждению основателя латинской патристики и церковного языка, он был минимальным по сравнению с другими составляющими успеха этой величайшей революции в истории человечества.

Хотя и существенным. Важнейшим (точнее, основополагающим) вкладом было, разумеется, Воскресение Христово, ибо без него всё остальное просто не случилось бы. Ибо не имело бы никакого смысла.

Немалую роль сыграли чудеса, совершаемые апостолами – учениками Иисуса Христа. Ибо они были хоть и меньшего масштаба, чем чудеса Спасителя, но всё равно впечатляющими весьма. Существенный вклад внесли проповеди – в первую очередь, разумеется, Святого Апостола Павла. Чьё внезапное (ибо, как говорится, ничего не предвещало) обращение в христианство было самым настоящим чудом.

Колоссальную роль сыграла и энергетика – и апостолов, и просто христиан, и помещений, в которых происходили собрания христиан и совершались христианские богослужения.

Сыграла потому, что для выживания (не говоря уже о счастье) человеку необходим определённый объём живительных энергий (Благодати Божьей). Которой в нашем мире очень мало, а в христианах, напротив, очень много.

Что и объясняет уникальную духовную привлекательность христиан и их помещений. Дополнительную привлекательность создавала и христианская этика, благодаря которой с точки зрения морали и нравственности христиане были на голову выше остального мира. Конечно, не все христиане (так просто не бывает), но большинство. А кое-где даже подавляющее большинство.

Однако и этого оказалось недостаточно. Поэтому Всевышнему пришлось вывести на сцену свой «спецназ». Метагомов, которые десятками устраивали публичные «представления» по эмоциональному (и шокирующему) воздействию вполне сопоставимые с Воскресением Христовым. В результате население Римской Империи обращалось в христианство целыми населёнными пунктами.

Однако определяющую роль всё же сыграли спецоперации метагомов (в Армении, Грузии, Римской империи и других странах) по обращению их правителей в христианство. Ибо практически с самого начала стало очевидно, что Великая Христианская Революция сможет стать успешной лишь если она будет «революцией сверху». Ибо слишком уж серьёзным было сопротивление язычества… и неверия.

Вопреки распространяемой официальной церковной историей дезинформации, сам по себе факт самопожертвования христианских мучеников (умереть, но не отказаться от Веры Христовой) сколько-нибудь заметного впечатления на зрителей (и слушателей рассказов об оных) не произвёл.

Ибо к тому времени готовность отдать жизнь за свои религиозные убеждения была уже очень широко распространена – и в Римской империи, и в других странах. В частности, таких фанатиков было немало среди иудеев, что вовсе не вызывало восхищения иудаизмом (скорее, наоборот).

Впрочем, христианские мученики и исповедники всё-таки внесли заметный (хотя и не определяющий) вклад в победу Великой Христианской Революции. Ибо (благодаря незапланированному побочному эффекту от бичевания и распятия Иисуса Христа), боль, страдания и смерть (последняя существенно больше, чем первые) стали мощными усилителями Благодати Божьей.

Живительных энергий, жизненно необходимых человечеству для элементарного выживания (точнее, для самого настоящего Спасения – от Ада) – не говоря уже о процветании и счастье. Иными словами, боль и страдания (мучеников и исповедников) и смерть (мучеников) открывали и расширяли «болевой канал» Благодати Божьей в наш несовершенный, грешный и, к тому времени уже смертельно опасно духовно нищий мир.

Однако с реализацией этого канала была одна в самом прямом смысле слова экзистенциальная проблема. Ибо мученичество и исповедничество в необходимых для этого масштабах были возможны лишь в условиях значительных или, по крайней мере, заметных гонений на христиан.

А вот с этим дело в Римской империи обстояло совсем не так, как было необходимо великим (без преувеличения) христианским революционерам. И это несмотря на то, что, с точки зрения буквы римского закона, все без исключения христиане были государственными изменниками и потому подлежали суровому наказанию – вплоть до смертной казни.

Причина этого была проста – в Римской империи религия была законодательно неотделима от государства и общества. Поэтому все без исключения граждане Рима были обязаны участвовать в официальных государственных религиозных ритуалах поклонения установленным государством (центральной, провинциальной и местной властью) богам.

И, разумеется, почтительно относиться к последним (по крайней мере, внешне). Верить же можно было в кого угодно – при условии, что бог, в которого веруют был официально признан богом соответствующего народа (этнической группы).

Поведение христиан противоречило этому закону чуть более, чем полностью, поэтому для гонений на оных не было никакой необходимости принимать специальные законы. Уже существовавших вполне хватало.

Христиане категорически отказывались участвовать в официальных религиозных ритуалах, ибо это было поклонением идолам, что строжайше запрещалось христианской религией.

По той же причине они не просто отказывались уважать и почитать римских богов, но и прямо заявляли, что Бог один, а это всё бессильные идолы – плод либо человеческого воображения, либо вообще козней Дьявола. Как и любая религия в целом, кроме христианства.

Отказывались они и от религиозного почитания императора, хотя и признавали, что его власть от Бога (и потому во всех не-религиозных вопросах были просто идеальными гражданами).

Римляне уже сталкивались с аналогичным – в Иудее, и вообще везде, где имелись мало-мальски заметные еврейские сообщества. Которые (как и вся палестинская провинция) были колоссальной головной болью для римских властей (и это ещё очень мягко сказано).

Однако христиане отличались от иудеев – причём в заметно лучшую сторону. Они категорически отвергали насилие (ибо старались жить по Нагорной проповеди) и совершенно не стремились к революционным политическим преобразованиям.

А поскольку и римские власти, и римские ширнармассы были ленивы и прагматичны, то они просто махнули рукой на христиан. Ибо вреда от них никакого, а то, что они поставили себя вне римского «религиозного поля» – то это только и исключительно их проблема.

Поэтому первые два столетия (!) существования христианской Церкви «гонений имперского масштаба» со стороны имперской власти не было (собственно, не было вообще сколько-нибудь масштабных гонений). Экзистенциальную угрозу Церкви (и потому всему человечеству) представляли совсем другие гонения.

Гонения евреев на христиан. Если быть более точными, то гонения евреев-иудеев на евреев-христиан (впрочем, и не только на евреев, ибо преследованиям подвергались все христиане, вне зависимости от национальности).

В течение первых десятилетий (до падения Иерусалима в 70-м году нашей эры), подавляющее большинство христиан были евреями по национальности (что неудивительно, ибо Назарянин проповедовал именно евреям).

Поэтому гонения иудеев на христиан воспринимались римской властью как внутри-еврейские разборки, в которые они не вмешивались (дел и без того хватало выше крыши).

В гонениях на христиан активно участвовали едва ли не все евреи – и еврейские власти (в Иудее), и еврейские общинные лидеры (в диаспоре), и еврейские ширнармассы (везде, где проживали евреи).

Глубинная причина столь лютой (и активной) ненависти иудеев к христианам очевидна – отвергнув Христа, все вышеперечисленные, пусть и неосознанно, но перешли на службу к Дьяволу. Князю Тьмы. Злейшему врагу рода человеческого, для которого нет никого более ненавистного, чем Христос и христиане.

Что же касается более конкретной причины, то здесь тоже всё понятно – с точки зрения иудейского богословия (и, соответственно, еврейских священников, богословов и всех вышеперечисленных) христианство было опасной ересью – ибо провозглашала Иисуса Мессией. И потому являлось опаснейшим конкурентом всех вышеперечисленных. Этого никто никогда нигде не любит – особенно в вопросах духовной, религиозной (это не всегда одно и то же) и светской власти.

Поэтому иудеи и стремились к «нулевому варианту» – полному и поголовному истреблению христианства везде и всюду. Спустя столетия христиане им это припомнят, несмотря на новозаветные призывы не мстить своим обидчикам.

Очевидно, что для Хранителей (и для созданной ими Сети) это было совершенно неприемлемо. Поэтому в эти годы практически все их силы были брошены на защиту христиан от иудеев.

Пришлось даже прибегнуть к радикальным мерам психологического воздействия, одной из которых стало Преображение фарисея Савла (едва ли не самого рьяного гонителя христиан) в Святого Апостола Павла – одного из создателей христианской Церкви.

И к намного более радикальным политическим мерам – в том числе, и к самому настоящему геноциду евреев. Для этого Сети пришлось спровоцировать аж три Иудейских войны – три восстания фанатиков-зелотов против римских властей.

Экзистенциальная угроза христианской Церкви (и, следовательно, всему человечеству) со стороны иудеев была устранена лишь после разгрома последних в Третьей Иудейской войне (подавления римлянами восстания под руководством Бар-Кохбы) в 136 году от Рождества Христова.

Однако антихристианские настроения в иудейской среде продолжали представлять хоть и не экзистенциальную, но весьма существенную угрозу отдельным христианам и христианским сообществам.

Настолько существенную, что даже в христианскую эпоху (после принятия христианства императором Константином Великим и его преемниками) имперская власть была вынуждена принимать меры (зачастую весьма крутого характера) для защиты христиан от фанатиков-иудеев (последние, разумеется, считали эти меры анти-иудейскими и вообще юдофобскими).

Что же касается гонений на христиан со стороны римских имперских властей (центральной, провинциальных и местных), то там ситуация была, разумеется, совершенно иной.

И (в отличие от гонений со стороны иудеев), полностью контролировалось руководством Сети. В частности, её бессменного руководителя Луция Корнелия Пулла, которого впоследствии окрестили «начальником отдела провокации».

Перед ним и перед всей Сетью стояла весьма сложная задача (и это ещё очень мягко сказано). Обеспечить такой уровень гонений на имперском, провинциальном и местном уровнях, который, с одной стороны, породил бы оптимальное количество мучеников, исповедников и «представлений метагомов» для максимально быстрого распространения христианства.

В первую очередь, разумеется, последних – ибо ожидать действительно массовых гонений с числом жертв во многие десятки тысяч (а только тогда мученики и исповедники смогли бы оказать заметное влияние на граждан Римской империи), было бы наивно. По причине совершенно непоколебимой теплохладности римских госчиновников в религиозных вопросах.

А с другой – не создавал бы слишком существенных препятствий для этого распространения (которые неизбежно возникли бы, если бы убиенных христиан стало бы слишком много). За единственным исключением Сеть с этой задачей справилась – и справилась весьма успешно.

Этим исключением стали первые (относительно) массовые гонения на христиан, организованные центральной имперской властью. Относительно потому, что гонения носили локальный характер – они так и не вышли за пределы Рима.

Исключением они стали потому, что гонениями имперскими они были де-юре (приказ о начале террора и репрессий отдал лично тогдашний император Нерон). Фактически же эти гонения были инспирированы… правильно, евреями.

Точнее, лидерами еврейской общины в Риме, которые воспользовались ситуацией (Великим пожаром Рима) и обвинили в нём христиан. Не публично, разумеется, а «нашептав на ушко» тогдашней супруге императора.

Некоей Поппее Сабине, которая в религиозных вопросах имела просто колоссальное влияние на Нерона. Поппея как минимум, покровительствовала иудеям, а, как максимум (что намного более вероятно) сама тайно обратилась в иудаизм. И потому – как все иудеи по вероисповеданию – люто ненавидела христиан (и «еретиков-евреев», и гоев).

Magnum Incendium Romae — пожар, опустошивший одиннадцать из четырнадцати кварталов Рима (почти 80% города) начался в ночь с 18 на 19 июля 64 года от Рождества Христова в лавках, расположенных с юго-восточной стороны Большого цирка.

К утру пламенем была охвачена бОльшая часть имперской столицы. Огонь распространялся очень быстро, этому способствовали искривлённые узкие улицы и огромные здания, которые, кроме того, препятствовали движению толп, спасающихся от пожара (что привело к колоссальным человеческим жертвам).

Всего погибло несколько десятков тысяч человек. Точное число жертв установить не удалось, ибо в Риме того времени проживало огромное количество неучтённых рабов, сезонных рабочих из ближних провинций, а также «нелегальных мигрантов» из стран, прилегавших к границам империи.

С пожаром удалось справиться лишь через шесть дней. Надо отметить, только и исключительно благодаря грамотным и решительным мерам, принятым лично императором Нероном (вопреки последующей клевете, он не имел никакого отношения к возникновению пожара).

Как только ему сообщили о пожаре, Нерон, находившийся в то время на одной из своих загородных вилл, немедленно вернулся в город и лично возглавил борьбу с огнём. Которую (внимание) оплатил из собственного кармана.

После того, как пожар был потушен, Нерон открыл для оставшихся без крова людей все свои дворцы (и, скажем так, убедил римскую знать сделать то же самое), а также предпринял всё необходимое, чтобы обеспечить снабжение города продовольствием и избежать голодных смертей среди выживших.

После чего занялся радикальной перестройкой города, которая должна была исключить повторение огненной катастрофы. Для этого издал специальный императорский эдикт, который обязал строить в городе только каменные здания, а все новые дома должны быть построены так, чтобы главный выход из дома был обращён на улицу, а не во дворы и сады.

А поскольку для восстановления столицы требовались колоссальные средства, этим же указом провинции империи были обложены единовременным налогом, что позволило в очень короткие сроки отстроить Рим практически заново.

Причины пожара так и не удалось остановить – ни имперской полиции (ни «явной», ни «тайной»), ни даже Сети. Что и позволило иудеям провести одну из самых убийственных по своим последствиям кампаний дезинформации. Направленных не только против христиан, но и вообще против всех конкурентов иудаизма (кроме, разумеется, официальной римской религии).

По городу были распущены слухи, что город подожгли христиане, хотя в христианском вероучении и практиках не было ни малейших для этого оснований. Которым помогли представители других «восточных» религий.

Ровно то же самое Поппея Сабина «нашептала на ушко» императору Нерону. В результате по городу прокатилась волна погромов, направленных как против христиан, так и против приверженцев других религий.

Причём погромов как официальных (по указанию Нерона), так и стихийных, развязанных осатаневшими после пожара (и разразившейся незадолго до оного эпидемией чумы) толпами римской черни.

Реально осатаневшими, ибо, как впоследствии описывал эти погромы свидетель пожара Публий Корнелий Тацит (пожар вспыхнул, когда ему было восемь лет) схваченных толпой погромщиков христиан

«заворачивали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть уличными собаками, распинали на крестах, поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения и так далее»

Всё это могло закончиться не просто очень плохо для христиан римской столицы, а катастрофично. Вплоть до полного истребления христианства в имперской столице. Поэтому Сети (и лично Луцию Корнелию Пуллу) пришлось срочно вмешаться в происходившее.

Вопреки последующей клевете, в то время Нерон Клавдий Цезарь Август Германик был вполне себе здравым правителем (психическое расстройство случится с ним тремя годами позже).

Поэтому голосу разума (в лице Луция Корнелия Пулла) внял, отдал распоряжение немедленно прекратить гонения (вообще все, не только на христиан) и наделил Луция (своего вполне себе официального советника) всеми полномочиями, необходимыми для прекращения погромов.

Луций принял на себя временное командование преторианской гвардией, которую вывел на улицы Рима. Десять тысяч отборных гвардейцев в считанные часы покончили с погромами (для этого не пришлось даже проливать кровь – одного только появления преторианцев оказалось достаточно).

После этой истории император (предсказуемо) резко охладел к Поппее. Что позволило Луцию организовать показательную казнь зачинщицы антихристианских погромов.

Выждав около года, люди Луция отравили Поппею. Официально она скончалась после неудачных родов, но всем (в первую очередь, лидерам иудейской общины Рима) была известна настоящая причина её смерти.

А после того, как иудеи лишились покровительницы при дворе императора, можно было разобраться и с ними. По Риму прокатилась волна таинственных смертей влиятельных иудеев, после чего все остальные поняли, что попытка «повторить пройденное» закончится для них в высшей степени плачевно.

Подействовало – больше в истории Римской империи несанкционированных Сетью погромов не случалось. Нерон был тоже наказан – причём аналогично Сабине. Правда, в отличие от своей супруги, руками Божьими.

Через три года после Великого пожара Рима, Нерона поразило психическое расстройство (чему немало способствовал так называемый «заговор Пизона»). В марте 68 года разразилось восстание в Галлии, которое превратилось в успешный государственный переворот.

Римская армия перешла на сторону противников Нерона, который был вынужден покончить с собой, дабы избежать позорной казни. Впрочем, скорее всего он был убит своими приближёнными, которые таким образом надеялись получить (и получили) прощение победителей.

Собственно, сколько-нибудь масштабных (и даже просто организованных) гонений на христиан не было почти три столетия. За это время было всего пять «антихристианских вспышек» (примерно две в столетие).

При Домициане (в 81 году нашей эры); при Траяне в 99 году; как ни странно, при императоре-философе-стоике Марке Аврелии (в 168 году); при Септимии Севере (в 192 году); и при Максимине (в 235 году).

Гонения при Септимии Севере (локальные и ограниченные, как и все прочие) стали результатом его эдикта о запрете обращения в иудаизм и христианство (все прочие императоры не издали ни одного антихристианского эдикта).

Впрочем, этот эдикт очень мало где выполнялся, ибо римские наместники никогда не отличались религиозным рвением. Как и сам император, все решения которого в области религии имели политические, а не духовные цели.

Чисто политические цели преследовал и Максимин, чьи репрессии (впрочем, тоже весьма ограниченные) были направлены лишь против тех лидеров христианских общин, которые, по его мнению, приобрели слишком большое политическое и общественное влияние.

Аналогичными были и гонения при Валериане (257 год нашей эры). Сильно обеспокоенный растущим числом обращений высших имперских чиновников в христианство, император издал эдикт, согласно которому христианские сенаторы и эквиты (граждане из сословия всадников) были обязаны либо поклоняться римским богам, либо лишиться своих званий и имущества, а дальнейший отказ от жертвоприношения мог привести к смертной казни.

Смертной казни подлежали и «слишком влиятельные» (по мнению императора) лидеры христианских общин. Ряд которых действительно был казнён… впрочем, если это и повлияло на распространение и рост могущества христианства, то только позитивно.

Ибо к тому времени культ мучеников настолько овладел христианскими массами, что превратился в весьма влиятельную силу. В общем, как это часто бывает в таких случаях, результат оказался прямо противоположным ожидаемому.

А император Аврелиан успел только задумать гонения на христиан. Даже к реализации своих планов приступить не смог – был убит заговорщиками (в данном случае, Сеть и лично Луций Корнелий Пулл были совершенно ни при чём). Кстати, обычная кончина для гонителей на христиан.

Поэтому систематических организованных гонений на христиан в Римской империи было всего два (если говорить о гонениях имперского масштаба). Гонения 250 года при Деции (пожалуй, единственном религиозном фанатике на имперском троне за всю историю Рима) и так называемое Великое гонение (гонение Диоклетиана-Галерия) 303-311 годов.

Оба гонения, разумеется, были (по разным причинам) инспирированы Луцием Корнелием Пуллом и его Сетью. И ими же безжалостно прекращены – как только необходимые им цели были достигнуты.

Гай Мессий Квинт Траян Деций был не просто религиозным фанатиком (совершенно уникальное явление для римских императоров, которых религия обычно интересовала лишь с точки зрения политики).

Но ещё и параноиком, каких поискать. Редкостным параноиком даже по нехилым меркам римской императорской политики, в которой заговоры, перевороты и убийства царствующих особ были обычным делом.

Он на полном серьёзе считал, что если не прекратить пренебрежение традиционными римскими богами и не восстановить как всеобщее и постоянное почитание богов, так и регулярные жертвоприношения оным, то в Римской империи произойдёт невиданная в её истории катастрофа. Что-то вроде одновременных эпидемии чумы, Великого пожара и извержения Везувия.

Поэтому вскоре после своего восшествия на римский императорский престол (что характерно, в результате убийства преторианцами – не без ведома Деция – его предшественника Филиппа), Деций издал специальный указ.

Согласно которому каждый житель империи должен был публично, в присутствии местных властей и специальной комиссии, принести жертву и отведать жертвенного мяса, после чего получить свидетельство (т.н. libellus), о жертвоприношении. Отказавшиеся от жертвоприношений подвергались наказанию, которым могла быть даже смертная казнь.

Вопреки распространённому заблуждению, этот эдикт вовсе не был направлен специально против христиан (отношение Деция к которым было скорее нейтральным).

Ибо император считал основной угрозой вовсе не христиан, а язычников (приверженцев официальной римской религии), которые настолько от религии отдалились (обычное дело в империи того времени), что не считали нужным совершать жертвоприношения. Не в последнюю очередь потому, что в жертву необходимо было принести животное, а жертвенные животные стоили дорого…

Антихристианским этот указ стал де-факто, ибо язычники, разумеется, жертву принесли, а христиане (не все, но очень многие), категорически отказались. Ссылаясь на запрет своей религии приносить жертву идолам. Демонам.

Дальнейшее очень сильно зависело от конкретной местности, конкретного римского наместника… и конкретных христиан. Впрочем, если оценивать реализацию эдикта в целом, то придётся констатировать, что начинание Деция закончилось полным провалом.

Ибо подавляющее большинство местных властей, совершенно не разделявших паранойю императора (и прекрасно осознававших, что всё это ненадолго – ибо к тому времени императорская власть уже давно была «кувырк-коллегией», этот указ просто благополучно проигнорировали).

Те же, кто не проигнорировал, обычно закрывали глаза на банальную покупку сертификатов – и язычниками (это зачастую было много дешевле, чем жертвенное животное), и христианами. Церковь которых зачастую смотрела на это сквозь пальцы.

Если кто и предпринимал какие-то шаги по принуждению к выполнению этого указа, то отправлял «уклонистов» в тюрьму. Справедливо заключив, что император неизвестно где и неизвестно насколько, а христиане вот они здесь… и их много.

Поэтому пусть посидят пока – зачастую во вполне сносных условиях, а там, глядишь, и император сменится. На более здравого. Впрочем, эдикт был отменён ещё до смены власти в Риме – в конце лета 250 года (таким образом, гонения длились чуть более полугода).

Поэтому общее число христиан, казнённых по этому эдикту, было очень невелико – не более нескольких десятков (официальная церковная история, как обычно, завышает это число минимум на порядок, а то и поболее).

А вот во время Великого гонения действительно погибло несколько тысяч христиан… впрочем, это была капля в море (общее число христиан в империи в то время составляло, по самым скромным оценкам, шесть миллионов).

На первый взгляд, решение Диоклетиана начать Великое гонение на христиан можно объяснить лишь длительным помутнением рассудка (причём помутнением совершенно непонятного происхождения).

Ибо Гай Аврелий Валерий Диоклетиан был, вне всякого сомнения, самым талантливым (пожалуй, даже гениальным) администратором – и одним из самых успешных реформаторов в истории Рима.

Именно он задумал и реализовал в высшей степени эффективную административную реформу империи; именно он положил начало периоду домината, превратив Рим в абсолютную монархию; именно он восстановил мир как внутри государства, так и на его границах (чего не было многие десятилетия); именно его правление стало началом «золотого века» Римской империи.

Поэтому решение о совершенно бессмысленном (и даже вредном) предприятии – попытке ни много, ни мало, де-факто ликвидировать христианство в империи, когда число христиан исчислялось миллионами (к Вере Христовой принадлежал минимум каждый десятый гражданин Рима, а среди христиан было множество влиятельных военных и гражданских лидеров и чиновников) можно объяснить лишь, действительно, помутнением рассудка.

Ибо в здравом уме и твёрдой памяти такой человек просто не мог организовать столь безнадёжное мероприятие.

Многолетнее помутнение сознания Диоклетиана действительно имело место. И вызвано оно было двумя причинами. Веществами естественного и искусственного происхождения, которые агенты Сети добавляли в еду императора, и инструментами психологического воздействия, которые в высшей степени эффективно использовал его советник Луций Корнелий Пулл.

Которому, как и его работодателям (Хранителям) эти гонения были необходимы для завершения формирования «критической массы» христиан и христианства. Критической массы, которая была необходимо для реализации предпоследнего этапа Великой Христианской Революции – обращения в христианство правителей трёх стран. Сначала Армении, затем – Грузии, и, наконец, всей Римской империи.

Для накопления «критической массы» было необходимо закачать в наш мир определённый объём духовных энергий – Благодати Божьей. А это можно было сделать лишь через «канал боли и смерти» мучеников и исповедников – и через «представления метагомов». И тех, и других нужно было настолько много, что это можно было осуществить лишь в условиях действительно Великого гонения.

Которое и было организовано Сетью. Причём (как и во время гонений Деция) де-юре, ибо гонения регулировались аж четырьмя эдиктами императора Диоклетиана. Первый из которых был опубликован (вывешен в специально отведённых для этого местах) 24 февраля 303 года нашей эры.

За день до этого (в качестве так сказать прелюдии) Диоклетиан приказал разрушить новый христианский храм в Никомидии, хранящиеся в нём рукописи сжечь, а всё имущество конфисковать.

Эдикт предписывал уничтожение священных писаний, литургических книг и храмов по всей империи. Христианам запрещалось собираться на молитву. Они были лишены права обращаться в суд и отвечать на действия, предпринимаемые против них по суду.

Христиане-сенаторы, всадники и декурионы (члены курии – органа местного самоуправления в Древнем Риме) лишались своих рангов и должностей, а императорские вольноотпущенники вновь обращались в рабство.

Согласно этому же эдикту, за отказ принести жертвоприношение полагалось самое суровое наказание. Вплоть до смертной казни (сожжения заживо). Аналогичное наказание предусматривалось и для публично протестующих против этого указа.

Которое и было немедленно применено – чтобы, как говорится, другим неповадно было. Когда текст эдикта, вывешенный в Никомидии, был сорван и разорван на части христианином Евентием, его немедленно арестовали, судили, приговорили к смерти, и сожгли заживо.

Как это, увы, нередко бывает, Диоклетиан несколько «потерял берега» (иными словами, чрезмерно увлёкся преследованием христиан). Летом 303 года, после серии восстаний в Мелитене и Сирии, в которых (предположительно) были виновны христиане, он издал второй эдикт, предписывающий арестовывать всех христианских епископов и священников.

Христианские общины были уже весьма влиятельны практически по всей империи, поэтому по большей части указ этот был местными властями проигнорирован. К сожалению, не везде, поэтому тюрьмы начали быстро заполняться арестованными христианскими священниками. Настолько быстро, что приходилось отпускать уголовников, чтобы освободить место для христиан.

Это было уже слишком, поэтому Луций сотоварищи убедили Диоклетиана издать третий эдикт, который во многом отменял предыдущий. Благо подоспело 20-летие восшествия Диоклетиана на императорский престол – а по такому случаю обычно объявляют амнистию.

Амнистию объявил и Диоклетиан. 20 ноября 303 года он издал эдикт, по которому все находящиеся в заключении христианские священники, согласившиеся принести жертву богам, должны были быть освобождены.

Местные власти, только и ожидавшие повода прекратить безумные гонения и «вернуть всё назад», подошли к реализации этого эдикта… творчески. Если священник приносил жертву, хорошо; если же нет, то тюремщики удовлетворялись устным согласием – и отпускали узника восвояси. Других же просто отпускали, делая запись, что жертва принесена (кто проверит-то – и как?).

Вот как описывал этот «творческий процесс» церковный историк Евсевий Кесарийский – на основе свидетельств очевидцев:

«Один был отпускаем, как будто бы совершил жертвоприношение, тогда как посторонние, схватив его за руки и подведши к жертвеннику, насильно всовывали ему в правую руку мерзкую и нечистую жертву.

Другой даже и не касался её, но присутствовавшие свидетельствовали о его жертвоприношении, — и он молча удалялся. Третий, взятый полумертвым, был выбрасываем уже как мертвец и, причисленный к принесшим жертву, освобождался от оков.

Четвёртый кричал, что он не согласен на жертвоприношение: но ему затыкали рот; приставленная к нему стража заставляла его молчать и выталкивала вон, хотя он и не приносил жертвы…»

Самым жёстким был четвёртый эдикт, изданный через год после первого. Согласно этому эдикту, все христиане, не зависимо от пола и возраста, должны были собраться для проведения коллективного жертвоприношения. Отказавшиеся подлежали смертной казни.

За редким исключением, этот эдикт был проигнорирован почти повсеместно. Ибо христиан было так много, что попытка его исполнить неизбежно закончилось бы гражданской войной (а прецеденты уже были). Для стремившегося восстановить внутренний и внешний мир Диоклетиана требовать соблюдения этого указа было бы слишком рискованно… вот он и не требовал.

Дождавшись накопления «критической массы» (для которой потребовалось примерно три с половиной тысячи мучеников и в несколько раз больше исповедников), Луций сотоварищи постепенно свернули гонения.

Сначала гонения прекратились в Западной Римской империи – уже через полтора года после опубликования четвёртого эдикта (а уже в 306 году христианам начали возвращать отобранное у них имущество).

На Востоке гонения официально продолжались ещё пять лет, хотя после 306 года это были лишь очень редкие отдельные эпизоды. Официально конец гонениям положил изданный 30 апреля 311 года императором Галерием (который вместе с Диоклетианом эти гонения начал) Никомедийский эдикт.

Который официально легализовал христианство и разрешал отправление христианских обрядов при условии, что христиане будут молиться (разумеется, своему Богу) о благополучии республики и императора.

Накопленная в результате гонений «критическая масса» Благодати Божьей позволила Сети успешно провести три спецоперации по обращению в христианство правителей Армении, Грузии и всей Римской империи.

В результате римский император Константин Великий издал знаменитый Миланский эдикт, который уравнял христианство сов всеми прочими религиями в империи. И, тем самым, лишил традиционное римское язычества статуса официальной религии.

Предусматривал возвращение христианам и христианским общинам всей собственности, которая была у них отнята во время гонений. Эдикт также предусматривал компенсацию из казны тем, кто вступил во владение собственностью, ранее принадлежавшей христианам – и был вынужден вернуть эту собственность прежним владельцам.

Ну, а изданный 27 февраля 380 года тремя царствующими римскими императорами (Феодосием Великим, Грацианом и Валентинианом) Фессалоникийский эдикт сделал никейское христианство единственной государственной религией Римской Империи.

Великая Христианская Революция успешно завершилось. Общее число христианских мучеников во время всех имперских гонений (включая гонения со стороны иудеев) составило примерно пять тысяч человек. В десятки раз меньше, чем утверждает официальная церковная история.

Точка бифуркации. Смертоносный коктейль

«И им пришлось объединить усилия с эгрегором российским?» – снова не столько спросила, сколько констатировала Элли. Профессор кивнул: «Именно так. Что занятно – с едва ли не самым юдофобским эгрегором среди великих – и вообще христианских держав…»

«Противоположности притягиваются?» – усмехнулась Элли. Шварценберг пожал плечами: «Видимо, да»/ Элли осторожно попросила: «А можно поподробнее… про российский эгрегор?»/ Профессор кивнул: «С удовольствием. Только отмечу, что и в исламе есть концепция Махди, подобная Машиаху в иудаизме, хотя и имеющая существенные отличия…»

«Вот как?» – удивилась Элли. «Очень интересно…»

«Строго говоря» – объяснил Шварценберг, «Махди – это последний преемник пророка Мухаммеда, который появится перед концом света…»

«То есть, человеческой цивилизации» – мрачно уточнила Элли. Профессор кивнул – и продолжил: «Он ликвидирует несправедливость – в его понимании, разумеется, и установит справедливые порядки…»

«Мне страшно даже подумать» – ещё более мрачно констатировала Элли, «что это будут за порядки. У меня воображения не хватит…»

«Не хватит» – подтвердил Шварценберг. «Можно лишь предположить, что по сравнению с этими порядками нынешний режим Хомейни в Иране – просто царство любви, человечности, терпимости и милосердия… а сам Великий аятолла даже не либерал. А либертарий…»

«Охотно верю» – усмехнулась Элли. И снова нетерпеливо осведомилась:  «Так как насчёт российского эгрегора?»

«Российский эгрегор» – задумчиво-размеренно произнёс Шварценберг, «представляет собой жутковатый гибрид монгольского империализма, христианского мессианизма… ну, или мессианства и православной ереси…»

«О как!» – удивилась Элли. «А можно поподробнее?»

«Нужно» – улыбнулся профессор. И объяснил: «Великое Монгольское Государство, частью которого Русь являлась двести пятьдесят лет, представляло собой самую большую в мировой истории сухопутную империю. И в течение длительного времени наиболее эффективно управляемую. Во всём мире…»

Элли уважительно кивнула: «Именно от монгольской империи Российская империя унаследовала как Сверхцель …»

«Завоевание всего известного на тот момент мира?» – усмехнулась Элли.

«В конечном итоге, всего мира» – поправил её Шварценберг. И продолжил:

«… а также технологии государственного инжиниринга – построения государства и государственного управления. К счастью» – добавил он, «копирование этих технологий оказалось крайне неудачным. К счастью для Европы, Азии и всего человечества, разумеется…»

Элли промолчала. Ибо о технологиях государственного инжиниринга представление имела чуть меньше, чем никакое. Ни о монгольских, ни российских, ни о каких-либо ещё. А о технологиях государственного управления лишь немного лучшее. Причём по совершенно очевидной причине – ни то, ни другое её не интересовало от слова совсем.

Интересовало её другое – о чём она немедленно и осведомилась:

«Правильно ли я понимаю, что Монгольская империя не представляла экзистенциальной угрозы человечеству?»

«Ни в коей мере не представляла» – уверенно подтвердил Шварценберг.

«Почему?» – совершенно искренне удивилась Элли.  Профессор объяснил: «Во-первых, монголы были исключительно терпимы к местным религиям, обычаям, культуре и так далее…»

«Как древние римляне?»

Шварценберг кивнул: «Совершенно верно. Это было одной из причин, почему и тем, и другим удалось создать такие огромные империи, которые просуществовали так долго…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «Во-вторых, у монголов не было ни великой пассионарной идеи, ни идеологии, приемлемой для покорённых народов, ни великой культуры, ни великой религии, которые они могли бы насаждать.

А в этом случае рост империи неизбежно заканчивается, как только заканчиваются ресурсы… что и произошло. А с течением времени Монгольская империя неизбежно рухнула под давлением внешних пассионарных идей и идеологий…»

«Христианства и ислама?». Совершенно естественное предположение. «Если говорить о религиях, то да» – подтвердил профессор. «А если о культурах?» – заинтересованно спросила Элли.

«Европейской, частью которой – пусть и своеобразной – была и русская культура, индийской и китайской» – уверенно ответил профессор. «Монголы так и не создали какой-либо заметной собственной культуры, поэтому гибель их империи была лишь вопросом времени…»

«А у ислама… в смысле, у мусульманской империи, было всё необходимое для мирового господства» – задумчиво констатировала Элли. «Однако и у мусульман не получилось…»

«Не получилось» – эхом подтвердил Шварценберг. «Ибо они разбили себе лоб о гораздо более мощную религию и культуру – христианские…»

«Во время Венской битвы 1683 года?» – осторожно предположила Элли.

Венская битва произошла 12 сентября 1683 года после двухмесячной осады Вены, столицы Австрии, войском Османской империи. В этой битве мусульманские полчища были наголову разгромлены христианской коалицией австрийских, польских, литовских, чешских, немецких, казачьих и венгерских войск.

Решающую роль в победе христиан сыграл невероятный по смелости манёвр польских артиллеристов – они сумели поднять на вершину холма по внешне совершенно непроходимой местности тяжёлую дальнобойную артиллерию, которая расстреляла мусульманское войско как в тире.

А жирную точку в битве поставила яростная атака крупнейшей в мировой истории кавалерийской лавы из почти двадцати тысяч польских, литовских и австрийских всадников, которая буквально втоптала в землю уцелевших после обстрела… точнее, расстрела.

Победа христиан в этой битве остановила завоевательные войны Османской империи на европейской земле и позволила им перейти в контрнаступление. Мусульмане постепенно потеряли все завоеванные ими европейские – и не только – земли, а менее чем через 250 лет после Венской битвы мусульманская Османская империя перестала существовать. Более того, стала добычей победоносных христиан…

Шварценберг покачал головой:

«Не только. Это была лишь в некотором роде последняя и решающая битва. А до этого были и битва при Туре, и знатно потрепавшие мусульман Крестовые походы, и Реконкиста, и битва при Лепанто, и битва при Молодях, и российские военные кампании в разнообразных ханствах на юге страны и в Чёрном море…»

Элли промолчала. Ибо, к своему стыду, из всего вышеперечисленного помнила только Реконкисту, а из всей Реконкисты только фамилию (или прозвище?) Эль Сид… Профессор продолжал:

«Кстати, о христианстве. Именно христианство, точнее православная христианская ересь и дали Российской империи необходимую для завоевания всего мира великую пассионарную идею…»

«Великая пассионарная идея – это обращение всего мира… точнее, населения всего мира в христианство?» – осведомилась Элли. «В православие» – поправил её Шварценберг. «Если быть более точным, то в русский, а позднее в российский вариант православной ереси…»

«И в чём ересь?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли. Ибо ей школьные преподаватели… точнее, преподавательницы истории христианства этот вопрос, скажем так, до конца не прояснили.

«Ересь в том» – непоколебимо-уверенно ответил профессор, «что православие – любое – рассматривает христианскую Церковь не как единую всемирную унитарную организацию… если хотите, абсолютную теократическую монархию…»

Элли, наконец, вспомнила «чему её учили в школе» … точнее, на уроках истории христианской Церкви. «А как конфедерацию практически независимых национальных… точнее, поместных церквей?»

«Скорее государственных, чем национальных» – снова поправил её Шварценберг. «… впрочем, в данном случае это неважно. А это самая настоящая ересь прежде всего потому, что каждая православная церковь автоматически включает в своё название упоминание соответствующего народа…»

«… что прямо запрещено в Новом Завете» – закончила за него Элли. «Согласно которому, точнее, Святому Апостолу Павлу, в христианстве не может быть разделения по национальному признаку. Даже на уровне названий…»

«Нет эллина, ни иудея, а только христиане» – уточнил профессор. «А только христиане – члены единой вселенской Апостольской христианской Церкви. О чём прямо и недвусмысленно говорит официальный Никео-Константинопольский Символ Веры. Основополагающее кредо каждого истинного христианина…»

Элли энергично кивнула: «Согласна. Подписываюсь под каждым словом»

Шварценберг продолжал: «К сожалению, так называемые православные – так называемые потому, что никакой правоты в их …славии нет и быть не может – пошли в своей ереси гораздо дальше. Катастрофически дальше…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «Раскидав восточную часть христианской церкви по национальным квартирам, православные иерархи радикально её ослабили…»

«… в результате чего церковь стала лёгкой добычей соответствующего правителя» – закончила за него Элли. И продолжила: «… и, таким образом, стала служить не Христу – которого она фактически продала за государственные сребреники – а, в лучшем случае, соответствующему народу…  а, в худшем, соответствующему государству или даже правителю.

«Совершенно верно» – подтвердил Шварценберг. И продолжил: «Поэтому Великая Пассионарная Идея Российской Империи – пусть даже она официально называлась Московским Царством или как-то ещё – состояла в том, чтобы не только обратить все народы мира в православие…»

«… но и покорить их… в смысле, сделать подданными русского православного царя?» – совершенно логично предположила Элли. Профессор кивнул: «Или российского православного императора»

«Но что-то пошло не так?» – улыбнулась Элли. «Ибо и у них не получилось… или просто не могло получиться?»

«Не могло» – уверенно ответил Шварценберг. «Причём по настолько очевидной причине, что странно – очень странно, на самом деле – что российские имперцы всерьёз намеревались сделать Москву… ну, или Санкт-Петербург – эдаким Третьим Римом. Столицей мира…»

Глубоко вздохнул и объяснил:

«Причина очевидна потому, что российское православие – это национальная религия русского народа. И потому совершенно неприемлема для других народов, наций и национальностей – за исключением очень небольшого числа выкрестов. Да и то, в основном, по принуждению – и чисто формально…»

Элли кивнула: «Согласна». Профессор продолжал: «Поэтому для того, чтобы Российская Империя… точнее, российская имперская цивилизация стала действительно экзистенциальной угрозой человечеству, она должна была где-то раздобыть идеологию, приемлемую для всех без исключения обитателей земного шара. За исключением лишь нескольких социальных групп…»

«… проблема которых или с которыми легко или не очень легко, но решалась с помощью демоцида» – мрачно усмехнулась Элли. И добавила: «И такую идеологию ей любезно предоставил Карл Маркс… то есть, в конце концов молохане…». Шварценберг кивнул: «Именно так оно и было». И продолжил:

«Я совершенно уверен, что истинными авторами идеологии марксизма были именно молохане – Маркс лишь озвучил её. Точнее, положил на бумагу. Эта идеология стала основой большевизма – российского марксизма… кстати, созданного тоже в основном евреями, хотя и с добавлением российского православного мессианства»

«Которые добавили к марксову пойлу традиционную русскую сивуху и немного… или много еврейской пейсаховки» – усмехнулась Элли. «Ну и коктейльчик получился – бомба просто…»

«Ещё какая!» – подтвердил профессор. И продолжил: «Но и этого было мало. Нужен был Лидер. С большой буквы. Фюрер. Полководец. Завоеватель…»

«… которым стал Иосиф Сталин» – мрачно-задумчиво констатировала Элли. «Большевистская реинкарнация Тамерлана…»

Шварценберг покачал головой: «Разве что в фигуральном смысле. Ибо не сомневаюсь, что для Сталина великий мусульманский правитель, военачальник и завоеватель; основатель империи Тимуридов; покровитель искусств, архитектуры и литературы; самопровозглашённый наследник Чингиз-хана…»

«Вот как!» – удивилась Элли. Профессор кивнул:

«Тамерлан – он же Тимур – считал себя наследником… точнее, преемником великого Чингиз-хана, основателя Монгольской империи, а свою империю – попыткой восстановить то, что к тому времени уже практически потерпело крах. Только под зелёным знаменем ислама…»

«А Сталин, получается, считал себя наследником Тимура, а через него – Чингиз-хана» – задумчиво констатировала Элли. «И стремился даже не воссоздать Монгольскую империю, преемницей которой стала империя Российская, а распространить её на весь земной шар. Добившись того, что не удалось ни Чингиз-хану, ни Тамерлану…»

Шварценберг кивнул: «Очень даже может быть. Однако для него Тамерлан был лишь образцом для подражания – я сильно сомневаюсь, что Сталин верил в реинкарнацию. Хотя, конечно, его настоящие религиозные убеждения были известны только ему самому – эту тайну он унёс с собой в могилу…»

А Элли задала совершенно логичный – и совершенно экзистенциальный – вопрос: «А почему Хранители не ликвидировали Сталина? Ведь это был бы самый простой, быстрый, эффективный и дешёвый – в смысле цены вопроса в человеческих жизнях и разрушениях способ устранить большевистскую экзистенциальную угрозу в зародыше…»

Профессор пожал плечами: «У меня нет ответа на этот вопрос. Могу только предположить, что Сталин быть хоть и грандиозного, планетарного масштаба упырём и людоедом, но всё же человеком. А Хранителям дано право убивать только молохан… и нефилимов…»

«Нефилимов?» – изумилась Элли. «Гигантов?». Ибо до сих пор хорошо помнила, что узнала о нефилимах из уроков Закон Божьего… точнее, Священного Писания и разнообразных апокрифов (в школе Святой Урсулы этот предмет преподавали настолько фундаментально, что позавидовали бы и лучшие христианские семинарии, не говоря уже об университетских курсах богословия).

А помнила только и исключительно потому, что поняла, что о нефилимах можно сказать только одно: дело ясное, что дело тёмное. Очень тёмное. По наиболее распространённой версии, нефилимы были гибридами, мутантами, плодами противоестественных сексуальных отношений между воплотившимися в физические тела падшими ангелами и земными женщинами.

В результате этих отношений на свет Божий появились искусственные существа, которые не были обычными детьми. Это были огромные, сильные, очень злые и жестокие не-люди, которые прославились тем, что наполнили наш мир насилием.

Шварценберг покачал головой: «Да, гигантов, но не в физическом смысле – внешне нефилимы ничем не отличаются от людей. Они действительно являются в некотором роде гибридами людей и падших ангелов, хотя, конечно, они произошли не от союза воплотившихся падших с земными женщинами…»

«А как?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли. «Как и от кого они произошли?».

Профессор задумчиво вздохнул: «Нефилимы – это люди, в тонкие тела которых внедрились тёмные, инфернальные, бесконечно злые сущности…»

«То есть, они одержимы демонами? Бесами?» – уточнила Элли.

Шварценберг покачал головой: «Не в том смысле, как это понимает христианство и другие религии. Ибо они говорят только о той одержимости, от которой человека можно избавить, изгнав беса… ну, или демона с помощью обряда экзорцизма…»

«А из нефилима нельзя?» – удивилась Элли.

«Насколько мне известно, нет» – бесстрастно ответил профессор. «Ибо сущность, которая проникла, внедрилась в тонкие тела – разум, душу и сердце – человека, превратив его или её… хотя обычно это мужчины…»

«Ну вот» – усмехнулась про себя Элли. «И тут дискриминация по половому признаку…»

«… в нефилима, является так называемым чёрным трондом…»

«А это что за зверь такой?» – в очередной раз удивилась Элли. «Это очень поганый зверь» – уверенно ответил Шварценберг. «Злобный, жестокий, умный и очень опасный. И самое страшное, что абсолютно невосприимчивый к любому экзорцизму – хоть христианскому, хоть иудейскому, хоть исламскому, хоть языческому…». Глубоко вздохнул – и продолжил:

«Поэтому избавить нефилима от тронда невозможно – носителя можно только убить. Тогда тронд погибнет вмести с ним… или с ней»

«Проткнуть осиновым колом?» – усмехнулась Элли. «Расстрелять серебряными пулями? Отсечь голову церемониальным мечом?»

Профессор покачал головой: «Насчёт серебряных пуль вы совершенно напрасно иронизируете, фройляйн Фёрстер…»

«Почему???» – изумлению Элли не было предела.

«Потому» – наставительным тоном объяснил Шварценберг, «что, в отличие от прочих криптид – мифических существ, оборотни-волколаки очень даже реальны. И единственным оружием против них являются винтовочные, автоматные и пистолетные пули, отлитые из самородного серебра. Которые действуют на волколака как ампулы с цианидом на человека…»

«Вы серьёзно?» – недоверчиво-изумлённо осведомилась Элли. «Серьёзнее некуда» – с несгибаемой уверенностью ответил профессор. И наставительно добавил: «Будет время, почитайте о так называемом Жеводанском звере – и прочих вервольфах, ликантропах, луп-гару, вилктаках и мардагайлах…»

«Никогда на слышала о Жеводанском звере» – честно призналась Элли. И столь же честно пообещала: «Всенепременно почитаю»

Шварценберг продолжал: «Что же касается нефилимов, то нет, никакого единственного способа их убить нет. С точки зрения физической смерти – точнее, насильственной смерти, ибо с естественной не всё так просто – это обычные люди. Нож, верёвка, пуля, яд… всё это сделает своё дело точно так же…»

Сделал небольшую паузу – и продолжил: «От тела нефилима избавляться каким-то конкретным способом тоже нет необходимости – хотя по традиции его стараются расчленить и сжечь, если есть такая возможность. Обычно она есть – самые разнообразные печи существуют с незапамятных времён и их можно найти в любом населённом пункте…»

«В лучших традициях Святой Инквизиции?» – усмехнулась Элли.

Профессор покачал головой: «По приговорам Святой Инквизиции сжигали всегда на открытом огне; истории о каких-то специальных печах — это досужий вымысел. Хотя сжигали действительно обычно уже мёртвое тело – сожжение живьём было большой редкостью. Даже очень большой…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «Что же касается Святой Инквизиции, то мало кому известно, что в её системе существовал специальный отдел – причём настолько секретный, что о нём знал далеко не каждый Верховный Понтифик…»

«Даже так?» – удивилась Элли. «Именно так» – подтвердил профессор. И продолжил: «… который занимался только и исключительно охотой на молохан и нефилимов. И уж точно практически никому не известно, что этим занималась специальная структура в составе христианской Церкви… да, собственно, с момента легализации христианства императором Константином…»

«А до того этим занималась упомянутая Вами Сеть?» – неожиданно даже для самой себя спросила Элли.

«А до того этим занималась упомянутая мной Сеть» – эхом ответил Шварценберг.

«Скажите, профессор» – осведомилась Элли, набравшись смелости… или наглости. «Откуда Вы всё это знаете? От Баронессы?».

Он покачал головой: «Кое-что от неё, это правда. Но, в основном, из документов, благодаря которым я с ней и познакомился…»

«Очень интересно» – Элли вся превратилась в слух. «А можно поподробнее?»

Шварценберг вздохнул: «Можно». И приступил… нет, на этот раз не к лекции. А к очень личному рассказу. «Мне пятьдесят три года…»

«По Вас не скажешь» – честно заявила Элли. Он благодарно кивнул: «Я знаю».

И продолжил: «Я родился в Вене, в 1932 году. После аншлюса Австрии мой отец – сотрудник Крипо – переехал в Берлин. Мы – в смысле, его семья – естественно, последовали за ним. Он был национал-социалистом до мозга костей…»

«Почему-то это меня не удивляет» – фыркнула про себя Элли. Но, разумеется, промолчала. Шварценберг продолжал: «… и поэтому быстро перешёл на работу в берлинское гестапо. Вступил в НСДАП, СС и всё такое прочее. В октябре сорок первого отец – его звали Генрих – получил новое назначение… и тут же сообщил нам, что мы переезжаем в Швейцарию, а он остаётся в Берлине…»

«Очень странно» – подумала Элли. Но промолчала. Профессор продолжал: «Мы поселились в Берне, причём жили очень даже неплохо, хотя откуда брались деньги, я до сих пор не знаю…»

«Ещё более странно» – недоумённо подумала Элли. Но, разумеется, снова промолчала. Шварценберг продолжал: «До конца войны я видел отца считанное число раз. А незадолго до капитуляции Германии отец неожиданно появился у нас в доме и сообщил, что мы переезжаем… в Лондон…»

«Это уже ни в какие ворота не лезет» – Элли была совершенно сбита с толку. Но снова промолчала. Не в последнюю очередь потому, что совершенно не понимала, что, собственно, ей у профессора спрашивать…

«Мы получили новые документы – как сейчас помню, ирландские. Мама преподавала английский в школе и в университете, так что языком мы владели свободно и никаких проблем у нас не было…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «Чем занимался отец, я не знаю. Табу на вопросы о его работе было железобетонным…»

«Кто бы сомневался» – подумала Элли. Профессор продолжал: «Я закончил школу – очень хорошую частную католическую школу – в Австрии тогда практически все принадлежали к католической вере…»

«… и вскоре после это Вы перебрались через океан?» – с усмешкой спросила Элли.

Шварценберг оторопело посмотрел на неё: «Откуда Вы знаете?».

Она усмехнулась: «Женская интуиция». Что было чистой правдой. Он кивнул: «Да. В столицу США, если быть более точным. Я закончил знаменитый Джорджтаунский университет…»

Элли с уважением кивнула: «Старейшее католическое высшее учебное заведение в США». Профессор кивнул – и продолжил: «… где благодаря братьям-иезуитам получил блестящее образование. Получил докторскую степень по истории… после чего меня заманили в Город Ангелов…»

Снова глубоко вздохнул – и продолжил: «Вся моя семья осталась на Восточном побережье, так что общались мы мало. Очень мало, даже. Чем занимался мой отец, мне было неизвестно – табу по-прежнему оставалось в силе…»

«Почему-то меня это не удивляет» – усмехнулась про себя Элли. Но промолчала.

Шварценберг продолжал: «… поэтому я был несказанно удивлён, когда два года назад мой отец – как ни странно, он продолжал работать – позвонил мне и попросил срочно приехать… точнее, прилететь»

Глубоко и грустно вздохнул – и решительно продолжил: «Выглядел отец… ужасно. Моя бывшая жена… точнее, одна из бывших жён врач-онколог, так что я сразу понял, что у отца рак лёгких в последней – предсмертной – стадии. Что меня не удивило – удивительно было, что он дожил до почти восьмидесяти лет…»

«Так много курил?» – участливо спросила Элли. «Дымил как паровоз» – усмехнулся профессор. «Мы пытались убедить его бросить, но куда там…»

Он грустно-безнадёжно махнул рукой и продолжил: «Отец совершенно спокойно – видимо, он уже давно знал и примирился с неизбежным – объявил, что у него четвёртая стадия рака лёгких… впрочем, уже не только лёгких, и что жить ему осталось месяц-два от силы…»

Шварценберг запнулся, долго молчал, затем вздохнул и продолжил: «Отец сказал мне, что хотел бы оставить мне – именно мне, ибо я профессиональный историк, к тому времени уже заслуженный и широко известный профессор, некоторые документы, которые он, в нарушение категорического запрета, скопировал и всё время хранил у себя. И дел мне координаты тайника…»

«… который надлежало вскрыть только после его смерти?» – усмехнулась Элли.

Шварценберг кивнул – и продолжил:

«Я ожидал, что в тайнике будут только микроплёнки, но там оказались и бумажные документы тоже. Я их прочитал, после чего мои представление об окружающем мире и его истории изменилось радикально…»

Элли кивнула на документ на столе: «Это тоже из отцовского тайника?»

Профессор покачал головой: «Нет, я получил этот документ именно так, как я Вам рассказал…». Элли осведомилась: «А документы из отцовского тайника забрала Баронесса?». На самом деле, вполне логичное предположение. Он кивнул.

«В обмен на что-то – или просто пригрозила?» – усмехнулась Элли.

«В обмен на честные ответы на мои вопросы» – спокойно ответил Шварценберг. «Которых было много… даже очень много»

«Могу себе представить» – подумала Элли. «Хотя нет – мне воображения не хватит…». Но промолчала. Профессор продолжал: «Угрозы, насилие – это не её стиль совсем. На самом деле, я сам отдал ей все документы – после того, как получил от неё ответы на мои вопросы…»

«Охотно верю» – усмехнулась Элли. «Баронесса умеет убеждать, надо отдать ей должное…». И радикально переменила тему… точнее, вернулась к на некоторое время ими оставленной: «А как евреи вписались в российский эгрегор? Ну, или приклеились к нему?»

Шварценберг спокойно и уверенно ответил: «Здесь как раз всё очень просто. Российская империя была едва ли не самой юдофобской страной Европы, поэтому евреев преследовали, гоняли и даже убивали – слово погром из русского языка – так что мама не горюй. По полной антисемитской программе…»

Элли кивнула, ибо об этом довольно подробно рассказывала сестра Бенедикта в лекциях по истории антисемитизма и Холокоста. «С другой стороны» – энергично продолжал Шварценберг, «евреи являются, безусловно, самой талантливой, самой пассионарной, самой энергичной, самой изобретательной и самой эффективной нацией…»

«… поэтому совершенно неудивительно, что их вклад в российскую революцию вообще и в становление большевистского монстра, в частности, на порядок превышал их долю в населении страны…»

«Это в количественном отношении» – слегка поправил её профессор. «А вот в качественном… впрочем, судите сами». И перечислил: «Еврей Троцкий-Бронштейн осуществил Октябрьский переворот… иными словами, руководил так называемой Октябрьской революцией – Ленина там и близко не было. Разработал теорию перманентной революции – программы молниеносного захвата власти во всех ключевых странах мира – а затем и вообще во всех странах…

Создал Красную армию – ключевой инструмент реализации этой программы. Попытался осуществить её ещё в 1920 году, когда во время советско-польской войны красные кавалеристы писали на тачанках На Берлин – и только гений маршала Пилсудского, невероятное везение и грандиозные ошибки красных командармов спасли Европу от уничтожения большевистскими ордами…»

Глубоко вздохнул – и вдохновенно продолжил:

«Еврей Маркс создал основу для большевизма. Еврей на четверть – мишлинге второй степени по нюрнбергским определениям Ульянов-Ленин стал главой большевистского правительства, а чистокровный еврей Яков Свердлов – главой российского государства. И создателем… архитектором советско-большевистской государственной системы – партию создал мишлинге Ленин…

Еврей Григорий Зиновьев – Апфельбаум стал руководителем Коминтерна – международной организации, созданной для большевизации всего мира путём подрывной деятельности в ключевых странах мира.

Еврей Каменев – Розенфельд был большевистским мэром Москвы, и ключевым членом Политбюро – фактического правительства Советской России и СССР. Еврей Генрих Ягода сыграл важнейшую роль в становлении российских карательных органов – советского эквивалента РСХА.

Еврей Ларин-Лурье руководил реализацией политики военного коммунизма, практически уничтожившей российскую экономику. В первом Политбюро из семи его членов четверо были евреями и один – Ленин – на четверть еврей. И так далее, и так далее, и так далее…»

«Но ведь Сталин не был евреем?» – неуверенно спросила Элли.

Шварценберг пожал плечами: «По официальной версии нет – официально Вождь Народов и Хозяин СССР грузинской национальности. По одной из неофициальных он из осетин…».

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «Однако есть и версия, что на самом деле Сталин – его настоящая фамилия Джугашвили – был из семьи грузинских евреев. Ибо его настоящая фамилия может быть переведена как сын еврея…». Элли кивнула: «Убедительно»

Профессор покачал головой: «Это всего лишь версия. Однако, судя по тому, как тщательно по приказу Сталина были уничтожены документы о его генеалогии, детстве и юности, ему точно было что скрывать…»

«Очень похоже на правду» – подумала Элли. Но вслух произнесла… точнее, спросила, совсем другое: «Из Вашего списка получается, что большевистский СССР – креатура молохан?»

Шварценберг кивнул: «Я в этом не сомневаюсь». Элли осведомилась: «И кто был их ключевым инструментом? Или они работали сразу со всеми?»

«Яков Михайлович Свердлов» – без колебаний ответил профессор. И объяснил:

«Официальный глава Советской России – правительство и партию возглавлял Ленин. Летом 1918 года он даже попытался взять всю власть в стране в свои руки – явно с одобрения, если не по прямому наущению молохан…»

«Каким образом взять?» – осведомилась Элли.

«Его люди совершили покушение на Ленина» – ответил Шварценберг. «Правда, неудачное – Ленин выжил и вернулся к руководящей деятельности; ну а чекисты вычислили Свердлова и без лишнего шума ликвидировали. И никакие молохане ему не помогли – от ЧК и более зубастые организации не могли защититься…»

И добавил: «А чтобы не поднимать совершенно ненужную волну – ибо Советская власть висела на волоске – за покушение на Ленина была расстреляна совершенно безобидная сумасшедшая, и к тому же почти слепая Фанни Каплан. Виновная лишь в том, что слишком много болтала – и оказалась в крайне неудачном для неё месте в крайне неподходящее для неё время…»

Затем продолжил: «Ликвидация Свердлова, конечно, сильно ударила по проекту молохан, но к тому времени руководство большевистской России уже было под их плотным контролем…»

«И поэтому Хранителям срочно пришлось создать Силу, способную спасти мир от уничтожения большевистскими ордами?»

«Пришлось» – подтвердил профессор. «Причём эта Сила – Третий рейх – со своей задачей справилась, ибо после войны большевики получили только Восточную Европу, а дальнейшие попытки экспансии были заблокированы американской атомной бомбой и стратегическими бомбардировщиками союзников…»

«Однако СССР вскоре создал своё ядерное оружие…» – вздохнула Элли.

«Ну, не так чтобы уж вскоре» – поправил её Шварценберг. «СССР стал ядерной державой, способной нанести непоправимый вред западной цивилизации, лишь в начале 1960-х, полтора десятилетия спустя после окончания Второй Великой войны. Но да, в конечном итоге, таки стал…»

Глубоко вздохнул – и сбросил очередную Царь-бомбу: «… поэтому человечеству придётся необратимо ликвидировать Российскую Империю – сначала Советский Союз, а затем и Российскую Федерацию – по той же схеме, по которой была ликвидирована другая экзистенциальна угроза – Османская империя»

«Путём разделения на отдельные независимые государства?» – изумлённо переспросила Элли. Профессор пожал плечами: «Только так можно ликвидировать российскую экзистенциальную угрозу человеческой цивилизации. Разумеется, ядерное оружие у России тоже необходимо будет отобрать… точнее, вынудит её с этим оружием расстаться…»

«И вы думаете, это возможно?» – с нескрываемым скепсисом спросила Элли.

«Не только возможно, но неизбежно» – уверенно заявил Шварценберг. «На это могут потребоваться десятилетия, но это неизбежно будет сделано. Об этом позаботится инстинкт самосохранения человеческой цивилизации – а это, пожалуй, самая могущественная сила на нашей планете…»

Элли пожала плечами, ибо об инстинкте самосохранения человеческой цивилизации не имела практически никакого представления. Хотя насильственное или естественное расчленение что СССР, что Российской Федерации она почему-то не считала чем-то уж совсем невозможным.

Ибо вспомнила, что все без исключения империи в истории – от аккадской до британской – в конечном итоге распались. Поэтому и империю Российскую тоже наверняка ожидает аналогичная судьба, вопрос лишь в том, насколько скоро.

Шварценберг словно прочитал её мысли: «Российская империя должна была прекратить своё существование ещё в 1920-е годы – в те же годы, когда распались две другие сухопутные империи…»

«Османская и Австро-Венгерская?» – уточнила Элли. Профессор кивнул: «Да. Ибо эпоха… даже эра сухопутных империй закончилась ещё в 1920-е годы, что убедительно подтвердил коллапс Третьего рейха. Российская империя объективно – в соответствии с незыблемыми законами общественного развития – должна была повторить судьбу своих имперских соседей…»

«Но её жизнь была искусственно продлена гением Сталина? И деятельностью молохан и их агентов?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

«Совершенно верно» – подтвердил Шварценберг. «Но в масштабах человеческой истории это мало что меняет – распад и СССР, и Российской Федерации неизбежен. Эти империи… точнее, реинкарнации Российской империи неизбежно распадутся; а через несколько лет или несколько десятилетий – это уже не важно»

«Согласна» – кивнула Элли. И вспомнила, что у неё остались ещё два вопроса – почему Штемпфле обратился именно к Гиммлеру и почему добрый патер завершил письмо нацистским приветствием, она примерно понимала (хотя, возможно, это всё же надо будет прояснить).

«Кто такие метагомы и почему ими вдруг заинтересовался рейхсфюрер СС? И что это за спецназ господа Бога?» – повторила она вопросы, которые задала в самом начале своей теперь уже весьма длительной беседы с профессором.

Профессор загадочно-заговорщически улыбнулся и махнул рукой в сторону документа с хищным рейхсадлером на обложке:

«Думаю… уверен даже, что Вам нужно ознакомиться с содержанием этого документа. Возможно, ответы на Вши вопросы содержатся именно в нём…»

Элли взяла документ со стола, раскрыла папку – и приступила к чтению.

Точка бифуркации. Под контролем лжи

Шварценберг ответил: «Самым эффективным способом, разумеется…»

Сделал театральнейшую паузу – и объяснил:

«Они просто создали новую религию. Иудаизм, который настолько радикально отличается от ветхозаветной религии, что действительно представляет собой принципиально иное вероучение…»

Глубоко вздохнул – и вдохновенно продолжил: «Принципиально потому, что, в отличие от религии Ветхого Завета, иудаизм – это насквозь лживая религия. Ибо построена на наглой, чудовищной и в самом прямом смысле богохульной лжи…»

Перевёл дух – и задал вполне ожидаемый вопрос: «А кто у нас Главный Лжец и вообще Отец Лжи?»

«Дьявол» – уверенно ответила Элли. «Сатана. Люцифер. Вельзевул. Князь Тьмы. Злейший враг рода человеческого… соответственно, и евреев тоже…»

И немедленно задала совершенно естественный вопрос: «То есть, получается, что иудаизм – это действительно религия Дьявола?»

«Получается, что так» – спокойно и уверенно подтвердил Шварценберг. «Однако не потому, что евреи… точнее, последователи иудаизма поклоняются Дьяволу. А лишь потому, что иудаизм был создан по приказу Дьявола его слугами – молоханами. Ну, или Церковью Молоха, как их сообщество иногда называют…»

«А кому же тогда поклоняются евреи?» – недоумённо-растерянно спросила Элли.

«Я думаю, что пустышке» – всё столь же спокойно и уверенно ответил профессор. И объяснил: «некоторые, скажем так, радикальные христианские богословы – не только католические – убеждены, что за маской иудейского бога… ну, или бога иудаизма скрывается Дьявол. И поэтому все без исключения религиозные евреи, пусть и неосознанно, но поклоняются Дьяволу…»

«Но вы так не считаете?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

«Нет, не считаю» – уверенно ответил Шварценберг. И объяснил: «Я лично с Дьяволом не знаком – и слава Богу – но демонологию серьёзно изучаю уже четверть века. И потому не сомневаюсь, что Дьяволу совершенно безразлично, кому или чему поклоняются его инструменты – главное, чтобы они были послушными и эффективными инструментами». Сделал паузу – и продолжил:

Поэтому я не сомневаюсь, что за пресловутым тетраграмматоном, который является не более, чем маской, не скрывается ничего. Вообще ничего. Ни-че-го. За этими четырьмя буквами еврейского алфавита – пустота…»

И неожиданно улыбнулся: «Маленький… очень маленький, но очень наглядный штришок. В иудаизме строжайше запрещено произносить и наносить на бумагу… теперь ещё и на экран компьютера собственное имя Бога. Это типичная практика во всех без исключения демонических и сатанинских культах…»

«Чтобы ненароком не пригласить соответствующую сущность заглянуть на огонёк?» – усмехнулась Элли. «С катастрофическими последствиями?»

«Именно так» – подтвердил профессор. «Кстати» – ещё более уверенно добавил он, «с исламом ровно та же самая история – в смысле пустышки. За маской Аллаха не скрывается тоже ни-че-го. Ровным счётом ничего. Вообще. Совсем…»

«То есть, мусульмане не поклоняются Дьяволу?» – недоумённо спросила Элли. Ибо неоднократно и слышала, и читала прямо противоположное. «Да нет, конечно» – рассмеялся Шварценберг. «Они тоже поклоняются пустышке. Маске. Фантому. Мыслеформе»

«Но ислам тоже создан Дьяволом?» – в очередной раз констатировала Элли.

«Разумеется» – уверенно подтвердил профессор. «Причём в этом случае всё вообще, как на ладони. Чётко, ясно и недвусмысленно».

И объяснил: «Ибо текст Корана – священной книги мусульман – был продиктован лжепророку Мухаммеду…»

«Люцифером?» – закончила за него Элли.  Шварценберг покачал головой:

«Не обязательно, хотя и очень даже возможно. Это вполне мог быть кто-то из подельников Сатаны… в смысле, из падших ангелов, которые присоединились к нему, когда он взбунтовался против Всевышнего. Важно лишь, что это был точно никакой не архангел Гавриил…»

И продолжил: «… ну, конечно, ещё и то, что ислам тоже является насквозь лживой религией, тоже построен на наглой и беспардонной лжи, и был создан Дьяволом ровно с той же целью, что и иудаизм…»

«Уничтожить христианскую Церковь, христианскую цивилизацию и вообще всю человеческую цивилизацию? А затем превратить наш мир в самый настоящий Ад на Земле?». Очередная констатация очередного исторического факта. Профессор кивнул: «В нечто стократно худшее, чем тот ужас, который построили в Иране – до того вполне приличной стране – аятолла Хомейни и его подельники…»

«А можно поподробнее?» – осторожно попросила Элли. «Почему иудаизм построен на лжи? И почему эта ложь богохульная?».

Шварценберг глубоко вздохнул, словно собираясь с мыслями – и объяснил:

«Иудаизм построен на лжи потому, что его фундаментом, краеугольным камнем является насквозь лживое утверждение, что на горе Синай Моисей якобы получил от Господа Бога Всемогущего – Бога-Отца в христианской традиции – не одну Тору, а две. Письменную – Пятикнижие Моисеево, которое является основой Ветхого Завета и Устную, которая якобы разъясняет Письменную и, самое главное, столь же обязательна к исполнению, как и Письменная…»

«А на самом деле?» – наигранно осведомилась Элли. Ибо прекрасно знала, каким будет ответ. «На самом деле,» – уверенно-наставительно ответил профессор, «не было никакой Устной Торы. Это фальшивка, состряпанная в конечном итоге молоханами по наущению Дьявола…»

«А почему это ложь богохульная?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли. «Эта чудовищная, наглая и беспардонная – и в самом прямом смысле дьявольская – ложь богохульна потому» – в высшей степени уверенно ответил Шварценберг, «что она уподобляет Бога-Отца Дьяволу и демонам…»

«Как уподобляет?» – растерялась Элли. «Где бы вы ни увидели людей, коими правит тайна, в этой тайне заключено Зло» – неожиданно ответил, точнее, процитировал профессор. Элли с удивлением посмотрела на него. Он рассмеялся:

«Эту фразу произносит отец Браун – кстати, католический священник – в рассказе Честертона Лиловый парик. За исключением немногих вынужденно тайных политических организаций, преследующих благородные цели, это всегда так. Ибо добру нет нужды скрываться за завесой тайны – это необходимо только Злу…»

Элли задумалась, затем кивнула: «Согласна». Шварценберг продолжал: «Если говорить о религиозных сообществах, то наличие тайных знаний – а Устную Тору, согласно преданию, сохраняли в тайне аж целых два тысячелетия – однозначно свидетельствует о демоническом характере этого сообщества…»

Элли кивнула: «Понятно». Профессор вдохновенно продолжал: «На самом деле, никакой Устной Торы никогда не существовало. То, что под ней понимается, есть не что иное, как новое Священное Писание новой еврейской религии. Которое отодвинуло Письменную Тору даже не на второй, а на десятый план…»

«Ничего себе» – подумала Элли. Шварценберг перечислил: «Мишна, Гемара, Галаха, Мидрашим, Шульхан Арух, Кицур Шульхан Арух и примкнувшие к ним каббалистические труды Йецира, Багир, и Зоар…»

«У меня аж голова кругом пошла» – честно призналась Элли. И робко попросила: «А можно это как-то привести хотя бы в минимальный порядок?»

«У евреев тоже голова кругом идёт от всей этой хаотической ахинеи, уж поверьте» – рассмеялся профессор. «Собственно, именно в этом и была цель молохан…»

«Запутать мозги всем религиозным евреям?» – усмехнулась Элли.

«Это лишь первый шаг» – поправил её Шварценберг. «Второй же состоял в том, чтобы убедить их во всём подчиняться раввинам – в смысле, подельникам молохан. Вообще во всём – в каждом, даже самом маленьком и вроде бы незначительном элементе еврейской жизни…»

«Ничего себе» – удивлённо констатировала Элли. «Прямо духовное порабощение какое-то. Превращение евреев в нерассуждающие, покорные инструменты раввинов и молохан. Как в худших утопиях…»

«Только это реальность» – грустно констатировал профессор. «Жуткая реальность, на самом деле. Ибо вся эта на первый взгляд феерическая – и инфернальная – ахинея по сути представляет собой тщательно продуманную тоталитарную систему, регламентирующую буквально каждый шаг и каждый чих приверженцев иудаизма…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «А построенное на его основе теократическое государство – к счастью, так никогда и не воплотившееся в реальность – таким тоталитаризмом… точнее, ультра-нацизмом, по сравнению с которым не только Третий рейх, но и сталинский СССР – это просто царство даже не либерализма, а либертарианства… и терпимости»

Глубоко вздохнул – и вдохновенно продолжил: «Систему и государство, построенные на страхе. Страхе навлечь на себя гнев как вполне земных зелотов – очень рекомендую ознакомиться с их описанием в истории Иудейских войн – так и чудовищно мстительного, бесчеловечного и кровавого бога…»

«Всемирный потоп, Содом и Гоморра, казни египетские, геноцид в Ханаане… в общем, впечатляет» – задумчиво кивнула Элли. «Вот именно» – подтвердил Шварценберг. И уже собрался было продолжить, но Элли неожиданно (даже для себя) резко и жёстко его оборвала:

«Стоп. Правильно ли я понимаю, что молохане намеревались построить такое тоталитарно-инфернальное государство во всемирном масштабе? Этакий еврейский… точнее, еврейско-империалистический…»

«Еврейско-гегемонистский» – поправил её профессор. Элли кивнула и продолжила: «…халифат? Еврейскую Земшарию?»

«Вы совершенно правильно всё понимаете, фройляйн Фёрстер» – улыбнулся Шварценберг. «Именно в этом и состоял их план»

«Но как??» – удивилась Элли. «Как они собирались это реализовать?».

Профессор загадочно улыбнулся: «Догадайтесь с трёх раз». Элли задумалась… затем с нескрываемым ужасом ахнула: «Вы серьёзно? Вы всерьёз думаете, что целью молохан была организация прихода в наш мир Антихриста?»

«Машиаха» – поправил её Шварценберг. «Еврейского Мессию. Впрочем, это лишь вопрос терминологии – важно лишь, что это был бы совершенно инфернальный персонаж… в самом прямом смысле инфернальный…»

«Дьявол по плоти» – с ужасом прошептала Элли. «Самый настоящий Дьявол во плоти. Инкарнация Сатаны…». Профессор кивнул – и неожиданно (ибо, как говорится, ничто особо не предвещало) сбросил самую настоящую Царь-бомбу:

«Они не просто это планировали. Они это попытались сделать – причём аж дважды. Во время Второй и Третьей Иудейских войн… точнее, соответствующих еврейских восстаний…»

И прочитал совершенно ошалевшей Элли очередную мини-лекцию:

«Вторая Иудейская война – она же Война Квинта – началась в 115 году нашей эры, почти полвека спустя после падения Иерусалима и охватило восточные провинции Римской империи: Киренаику, Мармарику, Египет, Кипр, саму Палестину и Месопотамию.

Детонатором восстания стали потомки еврейских фанатиков (тоже зелоты и сикарии), которым удалось бежать из Палестины после подавления Великого восстания. Сиречь поражения в Первой Иудейской войне. А вдохновителями…»

«Молохане» – вздохнула Элли. Профессор кивнул – и продолжил:

«Конечная цель восстания состояла в том, чтобы – ни много, ни мало – организовать приход Машиаха. Еврейского Мессии, который, учитывая, кому на самом деле стали – пусть и неосознанно – служить евреи, отвергнув Христа, мог быть только инкарнацией Сатаны…»

Элли кивнула: «Согласна». Шварценберг продолжал:

«Чем это грозило не-евреям, можно легко понять по тому, какой ужасающий террор – точнее, самый натуральный геноцид – развязали еврейские фанатики на захваченных ими территориях…»

Сделал небольшую паузу – и продолжил: В Киренаике было убито двести тысяч гоев, на Кипре – двести сорок тысяч, а сколько погибло в Египте, в полной мере установить так и не удалось. Причём убивали с невиданной даже в те грубые времена жестокостью – вспарывали животы, распиливали надвое пилами и так далее. Нередки были даже случаи каннибализма…»

«Ужас какой» – подумала Элли. «По сравнению с этими сабжами даже римляне – не говоря уже об эйнзацгруппах и операторах газовых камер – просто святые праведники. Ангелы небесные…». Профессор невозмутимо продолжал:

«Римляне предсказуемо пришли в ужас, ибо такого инфернального фанатизма они не видели нигде и никогда – и потому бросили все наличные в том регионе силы на подавление мятежа. К концу 117 года восстание было подавлено, его руководители либо убиты, либо казнены. Распяты, если быть более точным»

«Так им и надо» – злобно-мстительно подумала Элли. «Надеюсь, что подыхали они долго и мучительно. Я бы с них вообще живьём коже содрала…»

Шварценберг продолжал: «Следуя еврейскому же принципу око за око, римские каратели – в данном случае карать было очень даже за что – практически поголовно истребили всё еврейское население Кипра, Киренаики и прочих мятежных провинций. Убито было более двухсот тысяч евреев…»

И ожидаемо добавил: «Прошу заметить, что этот геноцид – а это был именно геноцид – евреям привезли молохане. Что подтверждает мой тезис о том, что молохане всегда были – и остаются – злейшими врагами и гоев, и евреев…»

Элли кивнула. Профессор продолжал:

«Однако молохане и еврейские фанатики на этом не успокоились – видимо Дьявол их основательно замотивировал. Спустя пятнадцать лет после подавления Второго Великого восстания, некий Шимон Бар-Кохба – в переводе с иврита, Сын звезды, ни много ни мало – объявил себя Машиахом. Что подтвердил Рабби Акива – весьма уважаемый богослов и законоучитель…»

«И либо агент молохан, либо жрец Церкви Молоха» – мрачно подумала Элли. Но промолчала. Шварценберг продолжал: «Бар-Кохба поднял восстание против римлян с целью, как минимум, восстановить независимость еврейского государства, а, как максимум… правильно, поставить весь мир под контроль Машиаха и еврейского народа…»

 «И молохан» – мрачно подумала Элли. «И Дьявола. Впрочем, кто бы сомневался…». Профессор продолжал:

«Понятно, что ни то, ни другое римлян не устраивало от слова совсем. Кроме того, римская армия была несопоставимо лучше обучена, организована и оснащена; её командный состав был на голову компетентнее… в общем, совершенно неудивительно, что, несмотря на минимум двукратное превосходство повстанцев в живой силе, в конце концов они одержали победу. В результате которой погибло более полумиллиона евреев…»

«Самый настоящий Холокост III» – подумала Элли. «Если считать первым и вторым геноциды во время соответствующих Иудейских войн…»

Шварценберг констатировал: «Говоря современным языком, результатом трёх Иудейских войн стал самый настоящий геноцид еврейского народа. Который ему привезли молохане и науськанные ими еврейские фанатики – зелоты и сикарии…»

Грустно усмехнулся: «Впрочем, поддержанные едва ли не подавляющим большинством евреев, поэтому можно с уверенностью сказать, что этот геноцид евреи точно сами себе привезли…»

И снова констатировал: «По некоторым данным, в результате этого геноцида из примерно двухмиллионного еврейского народа – Палестина плюс диаспора – погибли один миллион триста тысяч иудеев. Два из каждых трёх евреев…»

«Самый натуральный геноцид» – уверенно подтвердила Элли. И, в свою очередь, констатировала: «В результате эгрегор перешедшего практически в полном составе на службу Дьяволу еврейского народа – ибо любой этнический еврей, который отвергает Христа, тем самым автоматически переходит на службу к противоположной инстанции… ослаб настолько, что уже не мог представлять собой экзистенциальную угрозу человеческой цивилизации…»

«Ослаб» – подтвердил Шварценберг. «Причём настолько, что сами по себе евреи уже больше никогда не представляли собой экзистенциальную угрозу человеческой цивилизации… разве что отдельной христианской стране – и то лишь однажды…». Явно имея в виду Королевство Кастилии и Арагона во второй половине XV столетия от Рождества Христова.

Точка бифуркации. Масштаб Личности

«Сдали» – подтвердил профессор. «А вот кому…». Он сделал многозначительную паузу – и лукаво-заговорщическим тоном объявил:

«… это я предлагаю Вам выяснить самостоятельно. Ибо совершенно очевидно, что Вам нравится разгадывать исторические загадки и расследовать исторические преступления. И висяки… и те, которые официально вроде бы разгаданы, но концы с концами категорически не сходятся…»

«Это Вы к чему?» – обеспокоенно осведомилась Элли. Ибо известным местом почувствовала подвох. Причём какой-то серьёзный подвох. Очень серьёзный подвох. А Шварценберг задал, на первый взгляд, совершенно неожиданный вопрос: «Вы, конечно, знаете, что такое масштаб Личности?»

Элли недовольно кивнула, ибо совершенно не понимала, к чему это: «Конечно, знаю. Моя мама и моя лучшая подруга – это один и тот же человек – известный психолог. А к чему этот вопрос, если не секрет?»

«Не секрет, конечно» – улыбнулся профессор. И объяснил: «Тогда Вы прекрасно знаете, что для того, чтобы быть счастливой в своей профессии – неважно, оплачиваемой или нет – она должна соответствовать Вашему масштабу личности… точнее, масштабу Вашей личности?»

Элли начала понимать, куда дует ветер… и откуда. И потому решила подыграть австрийскому принцу… или князю (кто их там разберёт, этих европейских аристократов): «Знаю». Теперь мяч был на его стороне. И, надо отметить, он им распорядился с элегантностью профессионального форварда:

«Я преподаю и вообще работаю со студентами уже скоро четверть века. И за это время, как Вы догадываетесь, научился весьма неплохо оценивать потенциал и реальные интересы моих подопечных…»

Элли не была его подопечной и категорически не собиралась, ибо история авраамических религий лежала далеко за пределами её интересов. Но возмущаться не стала. Шварценберг продолжал: «Я не сомневаюсь, что одна только криминальная журналистика – это слишком мелко для Вас»

«Почему?» – совершенно искренне удивилась Элли. Профессор обворожительно улыбнулся: «Потому, дорогая фройляйн Фёрстер, что смысл любой профессиональной деятельности в конечном итоге состоит в том, чтобы максимально возможно изменить мир к лучшему. Иными словами, максимально полно реализовать свой творческий потенциал в области изменения к лучшему нашего, увы, весьма несовершенного мира…»

Элли кивнула: «Согласна». И тут же попыталась задать совершенно естественный вопрос: «И Вы считаете…»

«Я считаю» – неожиданно нетерпеливо перебил её он, «что для того, чтобы полностью реализовать свой колоссальный – а он у Вас действительно колоссальный – потенциал по изменению нашего мира к лучшему, Вам нужно не ограничиваться тем, что Вы для себя запланировали…»

«Расследованием и раскрытием висяков, изобличением убийц и обеспечением необходимой доказательной базы для обвинительного приговора суда присяжных?» – улыбнулась Элли. «И что же мне, по Вашему мнению, нужно ещё делать для нашего грешного мира?»

«Помимо некоторых… хобби, которые у Вас имеются, и которые, не сомневаюсь, являются весьма полезными для нашего несовершенного мира…»

«Вам известны мои хобби?» – несколько нервно осведомилась Элли. Шварценберг покачал головой: «Нет, конечно, откуда мне знать…»

И неожиданно добавил: «Но я догадываюсь, что Вы занимаетесь одной из разновидностей энерготерапии. Причём в широком смысле слова, помогая не только отдельным людям, но и эгрегорам, и всему нашему миру в целом»

«С чего Вы взяли?» – с удивлением осведомилась Элли. Профессор невозмутимо ответил: «Моя племянница – энерготерапевт. Экстрасенс, целитель и всё такое прочее. Я от этого далёк, но ауры чувствовать могу и умею – это у нас семейное…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «Ну так вот, хотя вы внешне совершенно не похожи, у Вас тоже аура энерготерапевта. Она существенно другая, иначе Вы занимались тем же, чем занимается Ингрид… но всё же именно энерготерапевта»

Элли покачала головой: «Без комментариев». Шварценберг пожал плечами и продолжил: «Понятно, что этими хобби вы будете продолжать заниматься и дальше, ибо без этого обойтись не сможете…»

Элли вдруг почувствовала, что он прав. Что ей придётся работать и у Дианы – и у фрау Борк. И не только по финансовым причинам, хотя Элли уже давно хотела зарабатывать реально много – и даже не по сексуальным, хотя она уже несколько месяцев как понимала, что со столь радикальной сублимацией пора заканчивать.

А именно потому, что она не могла иначе. Что ей было совершенно необходимо прокачивать через себя колоссальные духовные энергии. Закачивая их и в клиентов… ну, и клиенток тоже, конечно – и вообще в наш несовершенный и (чего уж греха таить) глубоко духовно нищий мир.

«… возможно, приобретёте и новые…»

«Например, периодически садиться на кол и превращаться в этакую болевую антенну» – фыркнула про себя Элли. «Когда наш добрый доктор соблаговолит довести до ума Эликсир Белого Ангела…»

Это, конечно, было ненаучно фантастикой. А вот порка стоя – особенно кнутом – была очень даже реальной. Причём даже ежедневная, ибо уже существующий Эликсир позволял полностью восстанавливаться спустя считанные часы. Только вот надо как-то исхитриться и снять у её коллег по Девушкам в ботинках совершенно иррациональный страх…

Шварценберг продолжал: «… но и этого Вам будет мало…»

«Что-то я в этом сомневаюсь» – подумала Элли. Но промолчала. Ибо не рассказывать же ему про Девушек в ботинках, фрау Борк… и её фантазиях о порке кнутом стоя и посажении на кол.

Вместо этого она с откровенно недоверчивой усмешкой спросила: «И что Вы мне предлагаете… в виде расширения спектра моей профессиональной деятельности?»

«Сначала профессионального образования» – поправил её профессор. Элли кивнула, ибо это было ожидаемо. Он продолжал: «Я предлагаю Вам закончить двойную докторантуру…»

«Это как?» – изумилась Элли. «Разве это возможно? И если вдруг возможно, то по каким специальностям…»

Шварценберг звонко рассмеялся: «Для Вас в UCLA теперь всё возможно после сегодняшнего подвига – а это был именно подвиг, за который я Вас бесконечно уважаю… и восхищаюсь Вами…»

Элли пожала плечами: «Спасибо, конечно, профессор, за лестные слова – но я просто выполняла свой долг. Сотрудника LAPD, католички, просто человека… ну и женщины, конечно. Ибо материнский инстинкт ещё никто не отменял…»

Элли вдруг поняла, что последнее было, пожалуй, важнейшей причиной её совершенно авантюрного поступка. Точнее, не материнский инстинкт, а его сублимация, ибо обязательное медобследование, на которое её отправила фрау Борк, обнаружило, что она безнадёжно бесплодна.

Её мама, с которой она поделилась этой для неё совершенно неожиданной новостью, глубоко вздохнула и честно призналась, что в раннем детстве у Элли было подозрение на аутоиммунное заболевание, которое в детородном возрасте могло привести к выделению специфических антиспермальных антител, которые делают зачатие невозможным. Подозрение, вроде бы, потом не подтвердилось… но, видимо, таки подтвердилось.

Элли не знала, как к этому относиться. С одной стороны, ей было весьма некомфортно чувствовать себя… неполноценной – давайте называть вещи своими именами. С другой же… возможно, это было и к лучшему, ибо она никогда не видела себя ни матерью, ни даже женой, а о любви не имела никакого представления. И не особо хотела иметь, честно говоря.

Профессор кивнул: «Я понимаю. И поэтому уважаю Вас ещё больше…»

Восхищённо вздохнул – и продолжил: «Что же касается специальностей, то, думаю, Вам будет вполне по силам параллельно получить две докторские степени – по криминологии…». Элли кивнула: «Это понятно. А вторую?»

«Я думаю» – уверенно ответил Шварценберг, «что Вам будет полезно специализироваться на расследовании геноцидов, демоцидов…»

Он вопросительно посмотрел на Элли.

«Я знаю, что такое демоцид» – столь же уверенно ответила Элли. «Геноцид – это уничтожение целых наций и народов; например, армян турками или евреев национал-социалистами; а демоцид – уничтожение целых социальных групп. Например, так называемых кулаков в сталинском СССР…»

«… и прочих серийных массовых убийств. Ибо поле абсолютно непаханое…»

«Почему непаханое?» – совершенно искренне удивилась Элли. «Потому, фройляйн Фёрстер» – наставительно объяснил профессор, «что профессиональные криминологи не берутся за эту работу в силу отсутствия знаний по истории…»

«… а профессиональные историки – в силу отсутствия знаний в области криминологии и криминалистики» – закончила за него Элли. «Именно так» – подтвердил Шварценберг. «Поэтому никто не изучает эти преступления так, как их следует изучать – и никто не пишет о них так, как о них следует писать…»

«Как о серийных массовых убийствах?».

Очередная констатация очевидного исторического факта. Он кивнул: «Конечно». И предсказуемо добавил: «Представляете, сколько книг можно написать… точнее, документально-исторических бестселлеров?»

И перечислил: «Геноцид армян 1915-16 годов; красный и белый террор в Гражданской войне в России; Голодомор 1933 года; Холокост; гибель миллионов советских военнопленных в немецких лагерях; Катынский расстрел; ГУЛАГ; Большой террор; массовые убийства на оккупированных территориях; послевоенный геноцид немцев в Восточной Европе; военные преступления японцев в Юго-восточной Азии; отряд 731, демоцид в Кампучии…»

«Я поняла» – кивнула Элли. «Но почему бестселлеров?»

«Бестселлеров потому,» – уверенно заявил Шварценберг, «что сама по себе история ширнармассам не особо интересна…»

«А история, поданная как криминальный документальный детектив, очень даже?» – улыбнулась Элли. Ибо это было весьма похоже на правду. «И гораздо больше, чем собственно документальный детектив – даже о похождениях серийного или массового убийцы?». Что тоже было весьма похоже на правду.

«Совершенно верно» – подтвердил профессор.

«Но официально… то есть, формально я буду доктором криминологии и доктором исторический наук?» – осведомилась Элли. «Последнее со специализацией в области современной истории?»

«Истории ХХ века, если быть более точным» – поправил её Шварценберг. «Но в общем и целом, Вы всё правильно поняли…»

«Но моим научным руководителем будете не Вы?» – осторожно осведомилась Элли. Принц предсказуемо рассмеялся: «Да нет, конечно. Ибо ничто из того, что я… точнее, мы с Вами только что перечислили, не является моей епархией»

«Тогда кто?» – в высшей степени заинтересованно спросила Элли.

«Доктор исторических наук, профессор Вигдис Хёфлинг… Кстати, очень подходящее имя для её профессии… и специализации»

«Её?» – удивилась Элли. Ибо почему-то решила, что профессор мужского пола.

«Вигдис – довольно распространённое норвежское – и вообще скандинавское – имя» – объяснил Шварценберг. «Нынешний президент Исландии – женщина по имени Вигдис Финнбогадоттир… или Финнбогадоуттир, ибо существуют два варианта написания и произношения её имени. Кстати, первая женщина в мире, которую избрали президентом страны…»

Сделал небольшую паузу и продолжил: «В переводе с норвежского Вигдис означает военная богиня… ну, или богиня войны. Профессор Хёфлинг – военный историк, в прошлом сержант ВВС США, так что…»

Элли кивнула: «Я поняла». А Шварценберг неожиданно продолжил:

«Её биография тоже для её профессии очень даже подходящая…»

«Вот как?» – заинтересованно произнесла Элли. Он объяснил: «Вигдис – дитя Лебенсборна. Она родилась в 1943 году в Бергене, в одном из Домов матери – всего их было шесть – созданных под эгидой Лебенсборна в оккупированной Норвегии…». Глубоко и неожиданно грустно вздохнул – и продолжил:

«Её отцом был гауптштурмфюрер СС Август Хёфлинг, а матерью – обычная норвежская женщина. Которая без памяти влюбилась в элегантного офицера знаменитой дивизии Мёртвая голова – и даже всерьёз намеревалась выйти за него замуж…». Элли грустно вздохнула? «Но он погиб…»

Шварценберг кивнул: «Даже не увидев свою дочку. 15 февраля 1943 года он пал смертью храбрых под Харьковом…». И продолжил: «У её мамы с чутьём и интеллектом было всё в порядке, поэтому уже в начале 1944 года она сообразила, куда всё катится…»

«… и сбежала в Швецию?». Естественное, в общем-то предположение. Он кивнул: «Да, именно туда. Что избавило её и её дочь от очень, очень серьёзных неприятностей после войны…»

Элли кивнула. Ибо после общения на эти темы с Сандрой Шелдон и «добрым доктором» Хельмутом Вольфом весьма неплохо изучила историю Лебенсборна – как в Германии, так и на оккупированных территориях. И потому знала, что судьба и «детей Лебенсборна», и их матерей в оккупированных странах была нелёгкой – причём совершенно несправедливо нелёгкой.

По разным оценкам – многие документы были уничтожены СС в самом конце войны – всего в рамках программы Лебенсборн в Норвегии родилось даже больше детей, чем в самой Германии. В рейхе родилось чуть менее восьми тысяч, а в оккупированной скандинавской стране – от восьми до двенадцати тысяч.

Ещё до завершения войны находившееся в изгнании норвежское правительство (те ещё персонажи, надо отметить) стало по радио угрожать норвежским женщинам, которые «не продемонстрировали сдержанности», что их будет презирать весь норвежский народ до конца их дней.

После освобождения страны (тот редкий случай, когда РККА действительно оказалась армией-освободительницей) на бедных женщин и их детей обрушился совершенно неправедный гнев всяческой сволочи, которая хотела любой ценой затушевать тот неприглядный факт, что население Норвегии едва ли не поголовно сотрудничало с оккупантами.

Иными словами, перевести стрелки на норвежек, вся вина которых состояла в том, что они осмелились полюбить оккупантов (как известно, для любви преград не существует от слова совсем).

Справедливости ради, нужно отметить, что то же самое (или почти то же самое) после войны происходило и в других освобождённых от оккупации странах Западной Европы – во Франции (особенно), в Голландии, Бельгии и Дании. А уж что творилось в освобождённых Польше и Чехословакии, не говоря уже о территориях, входивших в состав Советского Союза…

После окончания оккупации норвежкам, которые позволили себе близкие отношения с оккупантами, обрезали волосы, после чего их прогоняли по улицам норвежских городов как «немецких шлюх» – хотя вот шлюхами они как раз не были совершенно.

Несколько тысяч женщин были арестованы под надуманными предлогами, многие потеряли работу и т.п. – не совершив никакого преступления. Однако дальше стало ещё хуже. Сначала норвежское правительство попыталось добиться депортации детей Лебенсборна и их матерей в Германию, однако им этого не позволили оккупировавшие страну британцы (для них это был явный перебор).

Тогда позорно сбежавшие из страны (и вернувшиеся на штыках теперь уже британских оккупантов) госчиновники начали кампанию травли… и ладно бы только матерей, но ещё и детей (эти-то чем перед страной провинились?).

В газетах и на радио с инфернальной пеной у рта заявляли о якобы наличии у мальчиков, родившихся от немецких отцов, зачатков «типичных немецких характеристик» (даже если бы это и было так, то что в этом плохого)?

А главный психиатр Норвегии, ничтоже сумняшеся, публично заявил, что большинство детей Лебенсборна якобы являются носителями «дурных генов» и тем самым умственно отсталыми. Ну, и чем это отличается от нацистских бредней в отношении евреев, славян и прочих «унтерменшей»?

В результате многие дети оказались в психушках. Ибо, как выражался один из норвежских госчиновников, «поверить в то, что эти дети станут обычными гражданами, это всё равно, что полагать, будто подвальные крысы превратятся в домашних питомцев». Общество в целом относилось к бедолагам точно так же. По сути, то же Майн Кампф, только в норвежском варианте…

Шварценберг продолжал: «Вскоре мама встретила американца – в Швеции их тогда было немало – вышла за него замуж, он удочерил Вигдис…»

«… но фамилию мама ей не поменяла?». Профессор покачал головой: «Поменяла, конечно. Но ни она, ни её второй муж не скрывали от дочери, кто был её отец – и после совершеннолетия Вигдис вернула себе фамилию отца…»

«Молодец, девочка» – подумала Элли. «Уважаю»

«Она закончила школу с отличием, после школы завербовалась в ВВС, отслужила четыре года по контракту – из них полгода во Вьетнаме; по программе поддержки ветеранов поступила в Стэнфорд, получила докторскую степень по истории… и вот теперь прочищает мозги студентам и студенткам UCLA от ахинеи, которую туда впихивает официальная история…»

«Это она Вас попросила меня перевербовать?» – усмехнулась Элли. Шварценберг картинно погрозил ей пальцем: «Эээ, нет, дорогая фройляйн Фёрстер, не приписывайте ни мне, ни ей того, что Вы привезли себе сами…»

И, не позволив ей возмутиться, объяснил: «Да, некоторое время назад мы с Вигдис действительно обсуждали, что было бы неплохо вернуть Вас в лоно Клио. Но это был чисто абстрактное, теоретическое желание…»

«Свежо предание» – усмехнулась про себя Элли. «Не верю. Категорически не верю…». Но промолчала.

«… но это Вы, именно Вы начали задавать мне вопросы, не имеющие никакого отношения к содержанию документа, который я Вам предложил прочитать. И который, кстати, Вы до сих пор не прочитали…». Элли развела руками: «Согласна, согласна… Да это я сама себе привезла эту перевербовку…»

Австрийский принц продолжал: «А после того, как Вы – у меня в этом нет ни малейших сомнений – успешно защитите обе диссертации и официально станете дважды доктором наук, Вас с распростёртыми объятьями примут обе кафедры UCLA…». В этом Элли как раз нисколько не сомневалась. Однако…

«Подождите, подождите» – в высшей степени обеспокоенно запротестовала она. «То есть, Вы хотите сказать, что мне придётся не только заниматься научной работой; не только писать статьи и книги, но и преподавать? Преподавать не только криминологию – это ещё куда ни шло, но и историю?»

«Я не сомневаюсь, что это у Вас прекрасно получится…»

Загадочно-плотоядно улыбнулся – и продолжил: «Кстати, профессор Хёфлинг заверила меня, что и она, и её студенты будут просто счастливы, если… очень надеюсь, что когда Вы прочитаете им лекцию»

«И когда, по Вашему мнению, я смогу прочитать им такую лекцию?» – недоверчиво-удивлённо спросила Элли.

«Через неделю… две максимум» – уверенно ответил Шварценберг. Элли уж совсем скептически усмехнулась: «И о чём же будет моя лекция, позвольте спросить?»

«Криминологический подход к анализу и описанию актов геноцида и демоцида и прочих военных преступлений и преступлений против человечности» – без колебаний ответил профессор. «Ну или Военные преступления и преступления против человечности как серийные массовые убийства»

«Я подумаю» – скорее заявила, чем пообещала Элли. И тут же задала совершенно естественный вопрос: «Есть ещё какая-либо вводная по делу Аббы Ковнера?»

Шварценберг кивнул: «Хотя за такое даже покушение на массовое убийство по законам того времени Ковнеру и его компании однозначно полагалась виселица, он отделался… ну не лёгким испугом, конечно, но всего лишь несколькими месяцами заключения в британской тюрьме в Каире…»

«Очень странно» – подумала Элли. «Дело ясное, что дело тёмное. Однозначно очень и очень тёмное». Но промолчала. Профессор продолжал: «После освобождения он вернулся в Палестину и поселился в кибуце Эйн-ха-Хореш в нескольких километрах к северу от Нетании…».

Элли была не сильна в географии Святой Земли, поэтому ни название города, ни – тем более – киббуца ей ничего не говорила. А о киббуцах знала только то, что это было что-то вроде «сельскохозяйственных коммунистических предприятий» сначала в Палестине, а затем – в Государстве Израиль.

Если она правильно помнила, то в киббуце всё имущество было общим; у всех были одинаковые права на потребление и одинаковые трудовые обязанности. Или что-то в этом роде. Шварценберг продолжал: «Во время войны за независимость 1947-49 годов, Ковнер воевал в составе 84-й пехотной бригады Армии обороны Израиля, которой командовал легендарный подполковник Шимон Авидан…»

Это имя Элли тоже ничего не говорило.

«… бригада, получившая название Гивати – Горная – в 1947 году сначала прорвала арабскую блокаду Иерусалима, а затем не пустил египтян к Тель-Авиву…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «В 1961 году Абба Ковнер выступал свидетелем на процессе Адольфа Эйхмана. Учитывая, что он прожил два года в Вильнюсском гетто, ему очень даже было что рассказать…»

«Да уж» – подумала Элли. Профессор продолжал: «Занятно другое. Хотя план Ковнера был стократно хуже, гаже, безумнее и так далее, чем окончательное решение еврейского вопроса, архитекторов последнего в Германии считают – и справедливо считают – чудовищными военными преступниками…»

«А Ковнера в Израиле?» – мрачным тоном осведомилась Элли. Ибо догадывалась, каким будет ответ профессора. И не ошиблась.

«А Ковнера в Израиле» – эхом ответил Шварценберг, «считают национальным героем. Он стал признанным поэтом, и даже Председателем союза писателей Израиля… кстати, он жив до сих пор, хотя и, говорят, тяжело болен»

Элли промолчала. Ибо выдать что-то юдофобское она не хотела, а ничего другого в её голову упорно не лезло. «Да, вот что ещё интересно» – добавил профессор.

И продолжил: «По официальной версии, Абба Ковнер и его подельники были арестованы британской военной полицией на борту корабля, на котором они возвращались из Палестины – тогда ещё не Израиля – в Европу. Но они успели выбросить яд за борт…»

«… и потому сумели избежать вполне заслуженной виселицы» – закончила за него Элли. И тут же злобно подумала: «Какая жалость…»

Шварценберг кивнул и продолжил: «Однако весной следующего года, тринадцатого апреля 1946 года трое оставшихся на свободе члена организованной им группы отравили хлеб для двенадцати тысяч немецких военнопленных – в основном эсэсовцев – содержавшихся в лагере военнопленных Шталаг-13 под Нюрнбергом. В результате, отравились свыше двух тысяч человек; двести семь были госпитализированы, но никто не умер…»

«Очень странно» – подумала Элли. «Что-то непохоже, чтобы эти мстители оказались настолько некомпетентными…»

А вслух объявила: «Хорошо, я поняла. С делом Ковнера я разберусь…»

Прекрасно понимая, что это прозвучало, мягко говоря, несколько неуверенно. Ибо пока что она не имела ни малейшего представления даже о том, с какой стороны к этому делу подойти.

После чего задала очередной совершенно естественный вопрос:

«А как молоханам удалось получить такую колоссальную власть над еврейским эгрегором? И вообще над еврейским народом?»

Точка бифуркации. Молохане

«Исследователи христианства, иудаизма и Моисеевой религии евреев – последние две религии кардинально отличаются друг от друга – незаслуженно мало внимания уделяют событию, описанному в первых девятнадцати стихах 22-й главы книги Генезиса… то есть, Бытия…» – вздохнул профессор Шварценберг.

Элли весьма неплохо ориентировалась в Библии – спасибо преподавательницам Священного Писания в школе Святой Урсулы; однако всё же не настолько, чтобы помнить наизусть Ветхий Завет (да хоть и Новый). Поэтому эта ссылка ей ни о чём не говорила. Профессор объяснил:

«В этих стихах описывается несостоявшееся принесение Авраамом своего сына Исаака в жертву некоему Верховному Божеству. Официальная интерпретация этого рассказа… точнее, официальная мораль этой библейской истории состоит в необходимости и праведности безусловного повиновения Богу. Чего бы Он не захотел. И веры в то, что ничего плохого Всевышний от человека не потребует…»

«А на самом деле?» – несколько растерянно спросила Элли. Ибо никогда не сомневалась ни в официальной интерпретации, ни в официальной морали этой едва ли не самой известной ветхозаветной истории.

«А на самом деле» – ответил Шварценберг, «в этой истории описано стандартное жертвоприношение Молоху. Принесение в жертву ребёнка мужского пола по всем канонам финикийской, ханаанской и карфагенской религии…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «В относительно мягком варианте – Авраам должен был сначала перерезать горло, и лишь затем сжечь на жертвеннике, но всё равно чётко по процедуре. Ибо жертвоприношению подлежали дети наиболее знатных семей, а знатнее Авраама – их вождя – у евреев в то время не было…»

«И что же это всё значило?» – ещё более растерянно спросила Элли. «Это значило,» – спокойно и бесстрастно ответил Шварценберг, «что в тот момент Авраам – как и все евреи в то время – поклонялся Баалу-Молоху. И потому для него принесение в жертву собственного сына по требованию этого… существа являлось чем-то само собой разумеющимся…»

О том, что религия Ханаана, Карфагена и Финикии была самой настоящей религией Дьявола – как и религии индейцев Мезоамерики и многие другие дохристианские религии, практически открыто говорили на уроках по истории религий в школе Святой Урсулы.

Ибо у школы было много недостатков, но политкорректности среди них не было – спасибо спонсорам и Матери Кларе. Которые прекрасно понимали, что либо Истина, либо политкорректность – и делали правильный выбор.

По непонятной (сначала) для Элли причине, больше всего от сестры Долорес – преподавательницы истории языческих религий – досталось именно религии карфагенян/финикийцев/Ханаана.

Впрочем, причина эта стала понятна Элли очень скоро – после того, как она, как и все её одноклассницы прочитала роман Гюстава Флобера Саламбо. В оригинале, естественно – к тому времени все ученицы школы были обязаны свободно читать, писать и говорить по-французски (а также по-немецки и по-испански).

Роман Элли не особо впечатлил – сразу стало понятно, что Флобер не Гюго, не Бальзак, не Стендаль… и даже не Жюль Верн (хотя почему-то многие считают его французским писателем номер один).

Но вот сцена жертвоприношения детей Молоху была выписана настолько мастерски и настолько убийственно-реалистично, что Элли потом многие месяцы снились кошмары (чего с ней не случалось ни до, ни после).

Через некоторое время она – как ни странно – увлеклась ужастиками… и очень быстро пришла к выводу, что ничего ужаснее описанного Флобером (явно по мемуарам той эпохи) кошмарного, инфернального, дьявольского ритуала не смогли придумать ни Стивен Кинг, ни Говард Лавкрафт, ни Клайв Баркер… вообще ни один из авторов даже самых вроде бы кошмарных ужастиков.

Что Элли нисколько не удивило, ибо реальность способна выдавать такие кошмары, что придумать их никакого воображения не хватит. Не позволит инстинкт самосохранения человеческой психики.

Элли прошиб холодный пот. Ибо она внезапно осознала последствия дьяволопоклонства евреев – и для самих евреев, и для всей человеческой цивилизации. Кошмарные, инфернальные последствия…

Ибо если евреи, действительно отвергнувшие Христа – и продолжавшие отвергать без малого два тысячелетия – действительно автоматически попали во власть Дьявола (а именно это утверждали радикальные – и даже не особо радикальные – христианские богословы, священники, монахи и миряне), они автоматически стали мощнейшим орудием в руках существа… на самом деле стократно худшего, чем показанный Флобером Молох.

Существа, которое было вполне в состоянии использовать еврейский эгрегор и (пусть даже и втёмную, хотя Маркса он вполне мог использовать и открыто) отдельных, наиболее активных и талантливых евреев… например, для создания большевистского СССР.

И уже с его помощью уничтожить всю человеческую цивилизацию и превратить её в такое… что описанное в Саламбо инфернальное безумие покажется детским утренником святых праведников.

Что было очень похоже на правду, ибо во время организованного большевиками Голодомора на Украине… и не только на Украине творилось такое, что впечатлило бы даже самых радикальных адептов и жрецов карфагенской религии.

А ведь ещё был и кошмар расказачивания, и ужасы раскулачивания, и воистину дьявольский Красный Террор; и Большой Террор 1937-38 годов… и везде евреи отметились в гораздо больших количествах, чем ожидалось, судя по их доле в населении России.

Не говоря уже о том, что этот кошмарный, реально инфернальный режим был создан евреями – Марксом, Троцким, Каменевым, Зиновьевым, Свердловым, Ягодой и многими другими… да и сам «великий Ленин» был на четверть еврей.

Да, официально Сталин был вроде как грузин, но ходили упорные слухи – причём далеко не только среди юдофобов – что на самом деле его родители были грузинскими евреями.

Если такое инфернальное развитие событий было действительно вполне вероятно – а, по мнению некоторых историков, Сталину летом 1941 года было вполне по силам сделать то, что не удалось в 1920 году во время советско-польской войны (захватить всю Европу как минимум), то…

Её вдруг снова прошиб холодный пот. Ибо она вспомнила историю, которую прочитала в каком-то географическом журнале, когда собирала материал для доклада на школьном уроке географии.

Для доклада статья была совершенно бесполезна, ибо рассказывала не собственно о географии, а об истории географических открытий, однако оказалась настолько шокирующей, что Элли её запомнила чуть ли не наизусть – причём без малейших усилий со своей стороны.

Автором статьи был не журналист и не рядовой историк, а профессор истории географических открытий в Кембридже доктор исторических наук Гарольд Коллинз. Сюжет статьи (ибо статья больше походила на художественный рассказ, чем на описание реально произошедших событий) был следующим.

Во второй половине XVIII века в Британии стали модными исследования Мирового океана. В значительной мере благодаря птенцам Джеймса Кука, если можно так выразиться – ибо в кругосветных плаваниях этого великого исследователя принимала участие целая плеяда знаменитых мореплавателей и исследователей, таких как Джозеф Бэнкс, Уильям Блай, Джордж Ванкувер, Иоганн Рейнгольд и Георг Форстер.

Именно упоминание в статье её однофамильца (как вскоре выяснилось, ни разу не предка) и привлекло внимание Элли. А потом она уже просто не смогла оторваться…

Один из вышеперечисленных – кто именно, Элли не запомнила – впоследствии отправился в собственную экспедицию. Исследовать Тихий океан. И обнаружил некий остров с неким местным населением.

Памятуя о трагической судьбе своего учителя (14 февраля 1779 года Джеймс Кук был убит жителями Гавайских островов при не до конца понятных обстоятельствах), его ученик решил действовать максимально осторожно.

И потому, прежде чем вступать в близкий контакт с аборигенами, постарался собрать максимум информации о своих визави. С помощью как членов команды, знакомых с островными обычаями, так и завербованных в экспедицию – на очень хороших условиях, надо отметить – жителей ближайших (и не очень) островов.

То, что капитан узнал, повергло его в шок. Ибо выяснилось, что островитяне исповедуют религию и совершают обряды… ну если не как в древнем Карфагене, то очень близко к тому.

Что не было уж совсем удивительным, ибо в узких кругах историков-ревизионистов уже к тому времени ходили слухи, что карфагеняне были настолько искусными мореплавателями, что плавали чуть ли не вокруг света.

А никаких сведений об этих действительно феноменальных достижениях не сохранилось «благодаря» римлянам. Которые в 146 году до Рождества Христова сожгли этот действительно дьявольский город дотла. Вместе со всеми архивами и библиотеками, разумеется.

Капитан посоветовался с англиканскими миссионерами – в то время без них не обходилась ни одна экспедиция… и принял радикальное решение. По его приказу глубокой ночью вооружённые ножами, топорами, саблями и пистолетами матросы и офицеры высадились на остров, бесшумно проникли в дома островитян… и вырезали всех аборигенов. Мужчин, женщин, детей, стариков.

Это было сделано потому, что, по мнению миссионеров – а это были люди с большим опытом общения с туземными культурами – все, абсолютно все жители острова были одержимы бесами.

Причём настолько могучими бесами, что они были вполне способны проникнуть в души британских моряков, приплыть вместе с ними на Туманный Альбион… и там так развернуться, что мало бы точно не показалось. Никому.

Поэтому единственный способ защитить Британию (и не только её, ибо мало ли кто набредёт на этот остров впоследствии) от катастрофических последствий – это ликвидировать всех его носителей – даже тех, кто носит его бессознательно.

Утром по приказу капитана – вполне возможно, что и однофамильца Элли – его люди предали очистительному огню все постройки на острове… и отбыли восвояси с чувством честно выполненного христианского долга. Что очень даже могло соответствовать действительности.

По возвращении в Лондон, капитан, разумеется, составил подробный отчёт и передал его соответствующим чиновникам Адмиралтейства. Которые из политических соображений не предали его гласности, а похоронили в архивах.

И приказали капитану и его людям забыть об этом… приключении. Видимо, профессор Коллинз этот отчёт откопал – и по только одному ему понятным причинам решил его опубликовать.

«Надо будет спросить, почему» – решила Элли. Статья вышла четыре года назад, так что профессор, скорее всего, никуда не делся. Максимум вышел на пенсию.

Холодный пот прошиб Элли потому, что она поняла, что эта история запросто могла попасть на глаза отцу Бернхарду Штемпфле, докторская степень которого в области богословия могла открыть ему даже самые закрытые архивы Кембриджа.

Особенно если он получил рекомендательное письмо от тогдашнего государственного секретаря Ватикана кардинала Эудженио Пачелли, с которым, вероятнее всего, отец Штемпфле познакомился ещё в Мюнхене весной 1919 года. Во время – или за некоторое время до – ликвидации безумной и кровавой (и к тому же марионеточной) Баварской Советской Республики.

А даже сработала элементарная – хотя и чудовищно жестокая, и не менее чудовищно убийственная – логика. Если для предотвращения проникновения бесов и дьявольской религии в Великобританию можно и нужно было уничтожить несколько десятков… да хоть бы и сотен иных – обитателей островов на другой стороне Земли … то для спасения всей человеческой цивилизации от превращения в самый настоящий Ад на Земле можно и нужно уничтожить несколько миллионов иных… только теперь евреев.

Тем более, что нечто внешне едва не совершенно аналогичное с евреями уже происходило. Причём аж дважды – во время Первой и Третьей Иудейских войн (войн евреев с римлянами). В процентном отношении римляне тогда уничтожили примерно столько же евреев, сколько и нацисты в 1941-45 годах. 

Отец Бернхард Штемпфле включил эту историю – Элли в этом практически не сомневалась – в свой Меморандум; Гиммлер и Гейдрих прочитали, прониклись, решили, что лучше перебдеть, чем недобдеть… и в результате получился Холокост. Шоа. Катастрофа.

Что совершенно неудивительно… если доказательства того, что евреи действительно поклонялись Дьяволу, были достаточно убедительными – а пока что на это было похоже весьма.

Элли вдруг вспомнила ещё одну историю, которая была точно известна отцу Штемпфле (ибо профессор богословия, всё-таки). И, скорее всего, тоже оказалось в его Меморандуме, ибо уж очень хорошо вписывалась в его содержание.

Историю Великого Аутодафе, которое состоялось 12 июля 1562 года от Рождества Христова в городе Мани на полуострове Юкатан в Мексике. Приказ о проведении этого auto de fe – акта веры – отдал епископ Юкатана Диего де Ланда Кальдерон. Весьма колоритный персонаж даже по тем ярким временам.

Диего де Ланда родился 17 марта 1524 года в провинции Гвадалахара, в городе с длинным названием Сифуэнтес-де-Алькарриа. Уже в 17-летнем возрасте (впрочем, обычное дело в те времена) принял монашество, вступив в орден францисканцев, который в те времена уже имел мало общего со своим основателем.

В августе 1549 года он отправился миссионером в Новую Испанию – на мексиканский полуостров Юкатан (тогда это было модно). Где благодаря выдающимся способностям, сразу сделался помощником настоятеля вновь основанного монастыря святого Антония.

И служил учителем детей знатных родов майя, насильственно (как вскоре выяснилось, очень правильно) обращённых в христианство. Спустя четыре года стал настоятелем монастыря, а затем и руководителем всей миссии в Юкатане.

В 1561 году, после слияния Юкатана и Гватемалы в одну епархию, сделался главой («принципалом») францисканского ордена в этой церковной провинции. К тому времени он приобрёл (по мнению его биографов, весьма заслуженную) репутацию исследователя, просветителя… и святого. Ну, или почти святого.

В 1562 году де Ланда учредил инквизицию на Юкатане (эта организация была в некотором роде совместным предприятием францисканцев и доминиканцев) обнаружив отпадение от христианства недавно насильственно крещёных индейцев (какая неожиданность).

И почти сразу же организовал Великое Аутодафе. Что было в высшей степени странно для добросовестного исследователя, активно, глубоко и весьма доброжелательно изучавшего все аспекты жизни майя – историю, культуру, язык, обычаи, нравы и т.д.

Причём не просто исследователя, а автора фундаментального (и ныне знаменитого) труда Сообщение о делах в Юкатане, в котором изложил всё… точнее, почти всё, что узнал о «подведомственном» ему народе майя, населявшем этот полуостров.

Почти потому, что в этом действительно грандиозном труде (де Ланда работал над ним в течение пятнадцати лет) ничего, абсолютно ничего не говорится о тайной, демонической, дьявольской, инфернальной стороне религии майя.

В первую очередь, разумеется, о (в то время уже тайных) чудовищных человеческих жертвоприношениях. Вполне в стиле Карфагена… правда, майя (вроде бы) приносили в жертву своим богам (местным вариантам Молоха) только взрослых. К тому же одурманенных наркотиком.

Де Ланда изучил язык майя, собрал внушительную коллекцию религиозных книг этого народа, прочитал – точнее, внимательно изучил… и ужаснулся. Настолько ужаснулся, что немедленно приказал собрать все эти книги и сжечь. А заодно предать огню и все предметы культа, в которые, по его (похоже, весьма компетентному) мнению, вселился сам Дьявол.

Но на этом он не остановился. Зная обычай майя хоронить книги вместе с мертвецами, он велел раскопать все могилы, где они могли храниться и найденные книги тоже сжечь. Что и было сделано 12 июля 1562 года.

Если бы де Ланда этим и ограничился, никто из вышестоящих церковных инстанций либо вовсе не обратил бы на это никакого мнения (ну сожгли какие-то там языческие бредни и прочий хлам – делов-то) … а то и вовсе выразил благодарность бдительному инквизитору. Ибо делах спасения душ человеческих точно лучше перебдеть, чем недобдеть.

Однако, по слухам, де Ланда поручил своей службе безопасности (церковной или светской – о том история умалчивает) разыскать всех жрецов этой дьявольской религии… и по-тихому удавить. Ибо на публичную казнь у него не было полномочий – жрецы, вероятнее всего, не были крещены и потому находились вне юрисдикции Святой Инквизиции.

Однако и тайные убийства жрецов были превышением полномочий. Настолько явным, что тогдашний епископ Юкатана Франсиско де Тораль приказал, по сути, арестовать де Ланду и отправить его в Испанию для дачи объяснений.

Де Ланда объяснения дал – причём настолько убедительно, что его не только полностью оправдали, но и… назначен на место де Тораля после того, как тот скоропостижно скончался 20 апреля 1571 года.

По документально не подтверждённым слухам (кто бы сомневался), Диего де Ланде дали карт-бланш на искоренение слуг дьявола, а также их произведений, причём вроде бы даже не только на Юкатане. Чем он (по слухам, весьма эффективно) занимался до самой своей смерти 29 апреля 1579 года.

Занимался ровно по той же самой причине, по которой вышеупомянутый британский «капитан дальнего плавания» до последнего человека вырезал таинственное племя обитателей таинственного тихоокеанского острова.

Чтобы не позволить бесам, поселившимся в книгах, предметах и душах жрецов майя проникнуть в души испанских колонизаторов – а через них и в саму метрополию. Правда было ли это предприятие полностью успешным, было, к сожалению, не до конца понятно…

До самой смерти де Ланда периодически порывался рассказать что-то о загадочной религии майя, но каждый раз обрывал себя словами: «В ней скрывается сам дьявол!».

Что, похоже, было чистой правдой; иными словами, религиозные книги майя были самыми что ни на есть настоящими «чёрными», дьявольскими, инфернальными гримуарами.

И потому даже фрагменты их содержания было смертельно опасно читать или слушать любому, кроме специально подготовленных борцов с нечистью (одним из которых, вне всякого сомнения, был инквизитор Диего де Ланда).

Поэтому вопрос о (якобы) поклонении всех религиозных евреев Дьяволу после того, как они отвергли Христа, был в самом прямом смысле экзистенциальным. И для самих евреев, и для всего человечества. И Элли очень надеялась, что доктор-профессор Вилли Шварценберг поможет ей получить однозначный ответ.

Чтобы ему помочь (ну, или его спровоцировать), Элли задала даже не наводящий, а самый что ни на есть прямой вопрос:

«Вы хотите сказать, что на момент неудачной попытки жертвоприношения сына Авраам поклонялся Дьяволу? И потому, по сути, в этом ничем не отличался от карфагенян, ханаанцев и финикийцев?» – изумлённо спросила Элли. «Но ведь потом евреи вроде бы много столетий верой и правдой служили прямо противоположной инстанции – Всеблагому и Вселюбящему Богу…»

«Служили» – подтвердил Шварценберг. «Хотя насколько верой и насколько правдой – это очень большой вопрос…».

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «Но это уже потом, когда Всевышний, как говорится, перевербовал евреев – и то не до конца. А изначально еврейский народ служил ровно той же инстанции, что и карфагеняне…»

Глубоко и грустно вздохнул – и объявил: «Ваалу. Ваалу-Зебубу. Молоху. Дьяволу. Ибо и у древнееврейской… точнее, до-авраамовской еврейской религии, и у религии Карфагена одни и те же корни. Финикийские. И та, и другая является… да, наверное, подвидом финикийской религии. Которая была самым настоящим дьяволопоклонством…»

Сделал ещё одну паузу и продолжил: «Ибо именно в Финикии и зародился чудовищный, инфернальный обряд принесения в жертву детей, столь талантливо, реалистично и, самое ужасное, правдиво описанный Флобером в Саламбо…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «Именно финикийцы первыми начали практиковать жертвоприношения детей Молоху, которого они называли Баал-Хаммон. Хуже того, принесение в жертву детей воспринималось как наиболее угодная богам жертва и обычно было массовым – известны жертвоприношения одновременно нескольких сотен детей…»

«Ужас какой» – подумала Элли. «Кошмар просто. Самый настоящий Ад на Земле…». Но промолчала. Шварценберг продолжал:

«Так что Авраам действительно ничем не отличался от карфагенян, финикийцев и прочих ханаанцев – за исключением того, что жил на полторы тысячи лет раньше событий, описанных Флобером в Саламбо. Что совершенно не помешало Всевышнему его перевербовать…»

«Как это… перевербовать?» – удивилась Элли. «Примерно, как спустя два тысячелетия Иисус Христос перевербовал фарисея Савла» – спокойно ответил Шварценберг. «За пару минут… или около того превратив оного в святого апостола Павла…»

«Правда» – задумчиво добавил профессор, «с евреями у Всевышнего получилось гораздо менее удачно… точнее, несравнимо более проблемно…»

«Почему более проблемно?» – удивлённо-заинтересованно осведомилась Элли.

«Несравнимо более проблемно потому» – объяснил Шварценберг, «что фарисею Савлу было несравнимо проще радикально измениться, чем Аврааму. И уж точно несопоставимо проще рекламировать своего нового Бога своим соплеменникам…»

«Почему несравнимо проще?» – Элли была совершенно сбита с толку.

«Потому проще» – наставительно объяснил профессор, «что Савл просто перешёл на службу к другому Богу, сменив своё имя. И то, и другое было в те времена не таким уж и редким делом»

И добавил: «Ни тот, ни другой бог при этом не изменились – изменился, пусть и радикально, только Савл»

«А Авраам?» – удивилась Элли. «С Авраамом вышло ровно наоборот» – улыбнулся Шварценберг. «Авраам не изменился – изменился его Бог. Причём радикальнейшим образом изменился…»

«Как это?» – уже совершенно растерянным голосом спросила Элли.

Профессор объяснил: «До того мгновения, когда ангел остановил руку Авраама, который уже занёс нож над Исааком – кстати, последний, как это и положено по канонам финикийско-ханаанской-карфагенской религии отдал себя на жертвоприношение совершенно добровольно – Авраам служил Молоху. Он же Баал. Он же Дьявол. Он же Яхве…»

Перехватил совершенно ошарашенный взгляд Элли и громко расхохотался:

«Да не удивляйтесь Вы так, фройляйн Фёрстер. Культ Яхве практиковался древними евреями за столетия до Авраама. Это был тот же самый Молох-Ваал, только воспринимаемый евреями как…»

«Еврейский Молох?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

Шварценберг довольно кивнул: «Да, именно как еврейский Молох. Тот же Молох, конечно, но воспринимаемый уже не как универсальный бог, бог многих народов, а бог только и исключительно народа еврейского…»

Удовлетворённо вздохнул – и продолжил: «Я бы сказал, что духовное откровение Авраама было несравнимо более радикальным, чем откровение Савла. Ибо последний просто увидел другого Бога, который к тому же был ему уже неплохо знаком…»

Элли кивнула: «Иисуса Христа»

«Да, Христа» – подтвердил Шварценберг. И продолжил: «А Авраам увидел Преображение своего Бога. Который в мгновение превратился из Молоха в Бога Десяти Заповедей. А это почище превращения ртути в золото будет…»

«Это точно» – подумала Элли. Но промолчала. Принц вдохновенно продолжал:

«Такое Преображение рекламировать было несравнимо сложнее, чем просто другого Бога…». Фройляйн Фёрстер кивнула: «Согласна»

«… однако Авраам, другие патриархи – Исаак и Иаков, Моисей – особенно Моисей – и другие пророки с этим по большей части справились…»

«По большей части?» – удивилась Элли, нутром чувствуя какой-то подвох.

«По большей части» – эхом подтвердил Шварценберг. Сделал многозначительную паузу – и объяснил: «Ибо хотя стараниями вышеперечисленных большинство, возможно даже, что подавляющее большинство евреев присягнуло новой ипостаси Яхве…»

«… остались и те, кто не принял перемен? Кто тайно или явно продолжал поклоняться и служить изначальной ипостаси Яхве – то есть, Молоху?» – в очередной раз не столько спросила, сколько констатировала Элли.

Профессор кивнул: «Скорее тайно, чем явно… хотя периодически тайное и становилось явным… но в целом Вы правы. Ибо в еврейском народе сформировалась – и подозреваю, что существует до сих пор – секта… да-да, именно секта…»

«Дьяволопоклонников?». Совершенно очевидное предположение.

«Мы называем их молохане» – сообщил Шварценберг. «Ибо они по-прежнему поклоняются Молоху?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

«Ибо они по-прежнему поклоняются Молоху» – эхом подтвердил профессор. И продолжил: «Вся история еврейского народа – кстати, это очень наглядно отражено в Священном писании – это постоянная и упорная борьба… даже, наверное, война между молоханами и авраамитами – последователями Авраама»

Сделал многозначительную паузу – и, как говорится, сбросил бомбу:

«Война, которая к моменту рождения… точнее, воплощения Иисуса Христа авраамитами была с треском – и совершенно безнадёжно проиграна»

«Почему проиграна?» – удивлённо спросила Элли. С некоторым удивлением профессор отметил, что удивление девушки оказалось существенно меньшим, чем он предполагал. Привыкла уже, что ли?

«Потому проиграна» – невозмутимо ответил Шварценберг, «что авраамиты и Господь Бог постоянно тянули евреев ввысь. А молохане и Дьявол, наоборот, столь же постоянно тащили их вниз. А второе несравнимо проще и легче, чем первое…»

Элли покачала головой: «Я не это имела в виду»

«Я понимаю» – улыбнулся профессор. И продолжил:

«Война была проиграна потому, что к четвёртому году до нашей эры, когда родился Иисус Христос, молохане полностью установили контроль и над еврейской религией, и над еврейской церковью, и над Вторым храмом…»

«… и, таким образом, фактически прибрали к рукам и еврейский эгрегор, и еврейский народ» – мрачным тоном закончила за него Элли.

«Совершенно верно» – подтвердил Шварценберг. «И поэтому ветхозаветные методы борьбы с этими слугами Дьявола – пророки и всё такое прочее – уже не работали?». Ещё одна констатация очевидного факта.

Профессор кивнул: «Не работали». Элли вдохновенно продолжила:

«И поэтому пришлось пойти на радикальные меры – организовать Первое пришествие Христа? Которого в изначальном Божьем плане не было?»

«Ну почему же не было» – улыбнулся Шварценберг. «Очень даже было… только это был план Б. К которому пришлось прибегнуть…»

«Кто бы сомневался» – усмехнулась про себя Элли. Но вслух произнесла нечто совсем другое. «Евреи почти поголовно отвергли Христа…»

«Поголовно, если верить евангельскому рассказу» – поправил её Шварценберг.

«… Синедрион и еврейские ширнармассы вынудили Пилата его распять…»

«Всё было несколько сложнее» – задумчиво произнёс профессор. «но в общем и целом да, примерно так и было». Элли продолжила: «… он умер, на третий день воскрес – что на евреев большого впечатления не произвело…»

«Не произвело» – в очередной раз эхом констатировал Шварценберг.

«… поэтому пришлось организовать схождение Святого Духа на апостолов в Пятидесятницу, обращение фарисея Савла…»

«… и много что ещё» – рассмеялся профессор. «Впрочем,» – загадочным тоном добавил он, «об этом Вы прочитаете в этом документе»

Он махнул рукой в сторону папки с хищным рейхсадлером на обложке.

«А еврейский эгрегор и еврейский народ остались в цепких, хищных, инфернальных лапах молохан и Дьявола…» – мрачно констатировала Элли.

«Остались» – подтвердил профессор. «Очень небольшое число обратилось, но подавляющее большинство да, вернулась на службу той инстанции, которой они служили до вмешательства Бога в жизнь Авраама… тогда, впрочем, Аврама»

«Кстати» – неожиданно бесстрастным тоном добавил он, «в самом прямом смысле слова подавляющее…»

«Ибо они бросили все силы на то, чтобы полностью уничтожить первых христиан, не позволить построить христианскую Церковь и тем самым спасти человечество от порабощения Дьяволом?» – с ужасом констатировала Элли.

«А наш мир – от превращения в самый настоящий Ад на Земле…» – добавил Шварценберг.

«Правильно ли я понимаю,» – осторожно осведомилась Элли, «что именно историческая память об этих первых гонениях на христиан стала главной движущей силой христианского антисемитизма… точнее, юдофобии? В самом прямом смысле юдофобии, ибо эти гонения отравили умы, сердца и души христиан на генетическом уровне?»

Профессор задумался и через несколько минут кивнул: «Думаю, да. Конечно, юдофобией двигали и двигают и другие смертные грехи – зависть к богатым, успешным и влиятельным евреям, гнев/ненависть, гордыня… но, скорее всего, Вы правы. Именно этот пришедший из глубины веков страх и являлся и является главной движущей силой юдофобии в христианских странах»

И тут же заметил: «Справедливости ради, нужно отметить, что гонения на христиан спланировали и реализовали далеко не все евреи…»

«А только молохане и их ближайшие приспешники типа фарисея Савла?»

Шварценберг пожал плечами: «Был Савл одним из молохан или нет, доподлинно неизвестно. Я лично склонен считать, что не был – иначе даже Иисусу Христу вряд ли бы удалось его так быстро перевербовать…»

Расхрабрившись, Элли кивнула и вдохновенно продолжала:

«Таким образом, уже через считанные месяцы после распятия и воскресения Спасителя, когда сформировались первые христианские общины – зачатки будущей Церкви – евреи превратились в самую что ни на есть реальную экзистенциальную угрозу для всего человечества…»

И тут её как молнией ударило. Ибо она вдруг поняла. «Правильно ли я понимаю» – медленно произнесла она, «что именно для того, чтобы ликвидировать эту экзистенциальную угрозу, римляне разрушили Второй храм, засыпав это место солью – как в Карфагене; переименовали провинцию и Иерусалим; изгнали практически всех евреев из Палестины и физически уничтожили…»

Она вопросительно посмотрела на Шварценберга. Он объяснил… точнее, перечислил: «В общей сложности, за три римско-иудейских войны было убито около миллиона евреев. В процентном отношении примерно столько же, сколько погибло в расстрельных рвах, газовых камерах и лагерных бараках Холокоста…»

«То есть, на самом деле, был не один Холокост, а четыре?» с ужасом то ли спросила, то ли констатировала Элли.

Профессор пожал плечами: «В зависимости от того, как считать… точнее, что считать. Если считать, что была всего одна Иудейская война, которая длилась семьдесят лет, то два. Если считать, что было три войны, то Холокостов было четыре. Если вынести за скобки Вторую Иудейскую войну, которая проходила в основном за пределами Палестины, то три…»

«Неужели римляне были настолько проницательными, что распознали в евреях экзистенциальную угрозу человечеству?» – недоумённо спросила Элли. «Этакую реинкарнацию карфагенян? И приняли – по их мнению – необходимые радикальные меры? Или просто евреи их настолько достали?»

Шварценберг покачал головой: «Ни то и ни другое. Времена Карфагена давно канули в лету, да и в еврейской религии римляне разбирались как зайцы в геометрии…»

Сравнение Элли понравилось. Профессор продолжал: «Да, конечно, Палестина была едва ли не самой проблемной провинцией Римской Империи – однако всё же не настолько, чтобы столь фундаментально залезть к себе в карман…»

«Ибо, убивая еврея или еврейку, они тем самым лишали себя неплохого заработка от продажи раба или рабыни?»

Шварценберг кивнул: «Конечно. Да и разрушение такого объекта недвижимости как Второй храм, было для римлян совершенно не характерно. Превратить в храм, например, Юпитера – это пожалуйста, а вот разрушать… нет, это было ну просто совершенно не по-римски. Тем более, засыпать солью руины и прилегающую территорию…»

«Тогда почему они это сделали?» – удивилась Элли. «Что их на это сподвигло?»

«Кто» – поправил её профессор.

«Кто?» – изумлённо переспросила Элли. Шварценберг объяснил:

«Существует малоизвестная легенда о Хранителях. Хранителях Человеческой Цивилизации. Якобы вскоре после изгнания первых людей из Эдема Господь Бог решил, как говорится, подстелить соломку…»

«И создал Хранителей?» – удивилась Элли. «Параллельный Homo Sapiens вид человекоподобных существ?». Ибо было совершенно очевидно, что после Грехопадения такой каши из потомков Адама и Евы не сваришь…

«Не-людей» – снова поправил её Шварценберг. «Совсем-не-людей…»

«Типа Терминатора из блокбастера Джеймса Камерона?» – усмехнулась Элли.

«Круче» – улыбнулся профессор. «Если верить слухам, то гораздо, несопоставимо круче…». И продолжил:

«По слухам, именно Хранители убедили сначала Сципиона – разрушить, сжечь и засыпать солью Карфаген; затем Тита – разрушить и сжечь Второй Храм и истребить под полмиллиона евреев – и тоже засыпать солью руины храма и прилегающие территории…»

Многозначительная пауза.

«… потом Квинта Турбона и Лузия Квиета уничтожить ещё около двухсот тысяч во время Второй Иудейской Войны… и, наконец, римского императора Адриана ликвидировать ещё где-то около четырёхсот тысяч. А остальных – либо обратить в рабство, либо безжалостно вышвырнуть из Палестины… а саму провинцию и Иерусалим переименовать…»

«Храм нужно было разрушить потому, что…». Элли запнулась.

«Храм нужно было разрушить потому,» – эхом ответил Шварценберг, «что он был мощнейшим усилителем демонических энергий, которыми Дьявол через молохан к тому времени накачал еврейский эгрегор…»

Сделал многозначительную паузу и добавил: «Судя по тому, насколько фундаментально римляне обошлись с этим местом, этот эгрегор к тому времени обрёл мощность, близкую к необходимой для того, чтобы пробить защитную стену, отделяющую наш мир от Ада…»

«… что в очень короткое время превратило бы наш мир в филиал оного… точнее, в его материальную инкарнацию» – закончила за него Элли.

Профессор кивнул: «Совершенно верно»

«А засыпать солью – чтобы очистить территорию храма от скверны?»

«Можно и так сказать» – ответил Шварценберг. «Хотя очистить от демонических энергий было бы более точным…»

«А изгонять евреев из Палестины зачем было?». Совершенно логичный вопрос.

«Согласно духовно-энергетической теории Земли» – вздохнул профессор, «кстати, в этой теории наша планета почему-то называется Алес, Иерусалим и вообще Палестина по понятным причинам считается коронной чакрой нашей планеты…»

Элли кивнула: «Ибо Святая Земля. Странно было бы, если бы коронной чакрой Земли – порталом связи с Богом и вообще духовным миром – было бы какое-то другое место на нашей планете…»

«Вы очень сильно удивитесь, когда узнаете, какое именно» – неожиданно усмехнулся Шварценберг. «Но это не совсем моя епархия – я специалист всё-таки по истории авраамических религий, а не по эзотерике – так что…»

Он развёл руками. «Очень интересно. Надо будет прояснить этот вопрос…»

Профессор продолжал: «Впрочем, это в данном контексте неважно. Важно, что Дьявол через молохан и эгрегор еврейского населения Палестины – а эгрегор всегда имеет географическую привязку – был в то время вполне способен закачать в тонкие тела Алес достаточно демонических энергий…»

«… чтобы буквально взорвать защитную стену между нашим миром и Адом… с совершенно очевидными – и в прямом смысле инфернальными последствиями для человечества» – закончила за него Элли.

Хотя раньше она в явном виде не слышала и не читала о существовании такой защитной стены, но не сомневалась в её наличии. Странно – даже очень странно, если не вообще невозможно – было бы, если бы такой стены не было.

Глубоко вздохнула – и неожиданно даже для себя бесстрастно продолжила: «А чтобы не допустить этого, нужно было разрушить Второй храм…»

«Духовно-энергетический портал еврейского народа в коронную чакру Земли» – прокомментировал Шварценберг.

«… очистить территорию от демонических энергий…»

«Уцелевшую после разрушения Храма часть портала» – снова прокомментировал профессор.

«… и ликвидировать еврейско-палестинский эгрегор…»

«… точнее, еврейский эгрегор на территории Палестины» – поправил её Шварценберг. «… то есть сделать Святую Землю полностью – или практически полностью – Judenrein. Очищенной от евреев. Путём частичного уничтожения – точнее, истребления, частично депортации и частичного обращения в рабство и последующей всё равно депортации…»

«Да, именно так» – подтвердил профессор.

«Этническими чистками, массовыми убийствами и угоном на пожизненный принудительный труд» – усмехнулась Элли. «Лютыми преступлениями против человечности. Мило, нечего сказать…»

Шварценберг пожал плечами: «Во-первых, в те жестокие, даже жутко-жестокие времена это было обычным делом. Такие методы считались если не само собой разумеющимися, то вполне приемлемыми…»

Элли, немного знакомая с историей древнего мира, неохотно кивнула:

«К сожалению…». Профессор продолжал:

«Во-вторых, несопоставимо большим преступлением против человечности было бы позволить Дьяволу через молохан и еврейский эгрегор уничтожить человеческую цивилизацию и превратить наш мир в настоящий Ад на Земле…»

«То есть, пришлось выбирать наименьшее из Зол?» – кисло усмехнулась Элли.

«Между чудовищными преступлениями и Адом на Земле» – поправил её Шварценберг. «По-моему, выбор был очевиден – хотя я злейшему врагу не пожелаю оказаться перед таким выбором…»

«Я тоже» – мрачно подумала Элли. Но вслух спросила: «А у Гиммлера и Гейдриха выбор был не таким?»

«Согласитесь, фройляйн Фёрстер» – улыбнулся профессор, «что наш мир в 1941 году от Рождества Христова очень сильно отличался от мира первого и второго веков нашей эры. Поэтому то, что было неизбежным тогда…»

«… вовсе не было неизбежным весной 1941 года» – закончила за него Элли.

Шварценберг кивнул: «Вот именно. Поэтому я, к сожалению, вынужден признать, что римляне поступили совершенно правильно, хотя и совершили чудовищные преступления против человечности…»

«… а национал-социалисты – в смысле, СС – семнадцатью веками позже поступили неправильно? Ибо для спасения человечества в первом-втором веках нашей эры массовые убийства, разрушения и этнические чистки были необходимы, а в 1940-х годах ХХ века – нет?»

«Вредны» – поправил её Шварценберг. И объяснил: «Я нисколько не сомневаюсь, что, реализовав выбранный ими вариант… точнее, метод окончательного решения еврейского вопроса, Гиммлер сотоварищи нанесли человечеству колоссальный ущерб. Причём ущерб совершенно неоправданный, ибо спасти наш мир от действительно реальной большевистской угрозы…»

«Точнее, еврейско-большевистской» – неожиданно даже для себя перебила его Элли. Он махнул рукой: «Неважно. Важно лишь то, что в сороковые годы справиться с этой угрозой можно было безо всяких военных преступлений и преступлений против человечности. Особенно такого масштаба…»

«А можно узнать, каким конкретно образом?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли. «Да запросто» – улыбнулся Шварценберг. «Гитлеру всего-то было нужно не совершать ошибок, которые он начал творить ещё летом сорокового…»

И перечислил: «Во-первых, пленить англо-французские войска под Дюнкерком, благо это можно было сделать легко и непринуждённо. Черчилль мог сколько угодно бить себя в грудь, что это пленение никак не повлияет на его решимость продолжать войну…»

«… но почти полтораста тысяч британских заложников почти наверняка оказались бы весомым аргументом в пользу заключения мира с Германией – благо Гитлер предлагал очень хорошие условия» – усмехнулась Элли.

«Наверняка» – поправил её профессор. «В случае пленения британцев – на союзников гражданам Великобритании было наплевать, Черчилль вылетел бы с поста премьера как пробка из бутылки. Обгоняя звуки собственного визга…»

«Ибо такого провала ему бы не простили…» – констатировала Элли.

Шварценберг кивнул: «Конечно не простили бы. А если бы вдруг и простили, то Гитлеру всего-навсего нужно было не бомбить британские города, ибо это только укрепляло решимость британцев сражаться…»

«… а покончить с радарами и истребителями ВВС Его Величества» – снова констатировала Элли. «Благо ресурсов было вполне достаточно…»

«Конечно» – подтвердил Шварценберг. «Но даже если бы это и не удалось, то нужно было просто послать идиота-дуче куда подальше и не лезть ни в Грецию, ни в Югославию, ни в Северную Африку…»

«А бросить все ресурсы на реализацию Операции Барбаросса?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли. «На взятие Москвы» – снова поправил её профессор. «Ибо это было не то, что реально, а в случае просто принятия фюрером правильных решений неизбежно…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «В силе гипер-централизованного устройства сталинского СССР и сакральности красной столицы утрата Москвы немедленно привела бы к сдаче Ленинграда и полному коллапсу как РККА, так и всего Советского государства. С неизбежной разгромной победой вермахта на Восточном фронте…»

«… за которой бы немедленно последовало перемирий с Великобританией и её союзниками на фронте Западном» – снова закончила за него Элли.

«… после чего Соединённые Штаты немедленно пошли бы на уступки Японии» – уверенно продолжил Шварценберг. «Ибо после победы Гитлера в Европе вступление США в войну – даже на Тихом океане – потеряло бы всякий смысл…»

«Ибо не удалось бы уничтожить Британскую Империю и радикально ослабить континентальную Европу… и, таким образом, стать… точнее, остаться единственной сверхдержавой?» – усмехнулась Элли.

«Конечно» – подтвердил профессор. «Ибо, несмотря на лютое враньё о защите демократии, освобождении оккупированных территорий, борьбе с нацизмом и так далее, США на самом деле преследовали абсолютно циничные цели. И относились и к странам Оси, и к их противникам совершенно одинаково…»

«Как к инструментам достижения своей цели» – задумчиво протянула Элли.

Шварценберг кивнул: «Вот именно. Поэтому американцы были, по сути, такими же национал-социопатами, как и национал-социалисты в Германии. Только в другой упаковке…»

«Согласна» – кивнула Элли. И тут же задала совершенно естественный вопрос:

«А евреи сами себе привезли римский Холокост… или?»

«Сами, исключительно сами» – уверенно ответил профессор. «Понятно, что велико искушение считать, что все Иудейские войны были спровоцированы Хранителями, чтобы убедить римлян сделать Святую Землю Judenrein…»

«Велико» – честно призналась Элли.

«… однако, если внимательно изучить историю взаимоотношений евреев Палестины… точнее, римской провинции Иудея с римскими оккупантами…»

«Всенепременно изучу» – твёрдо пообещала себе Элли. Но промолчала.

«… то станет очевидно, что все три Иудейские… точнее, еврейско-римские войны были неизбежны. Причём неизбежны вовсе не по вине римлян, которые, в соответствии со своей изначальной стандартной политикой на оккупированных территориях, были настроены по отношению евреям весьма доброжелательно…»

«… а по вине евреев-зелотов» – закончила за него Элли «Религиозных фанатиков, бунтарей, террористов, киллеров, которые расправлялись со своими соплеменниками, которых они считали предателями или просто недостаточно ревностными иудеями…»

«Именно так» – подтвердил Шварценберг. «Ещё один очень важный вопрос» – решительно объявила Элли. «Внимательно слушаю Вас» – улыбнулся профессор.

«Государство Израиль не представляет угрозы для человечества потому, что Холокост радикально ослабил еврейский эгрегор?». Шварценберг покачал головой: «Не только поэтому»

«А ещё почему?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли.

«Во-первых, к моменту прихода Адольфа Гитлера и НСДАП к власти в Германии, молохане создали мощную инфраструктуру в еврейской диаспоре в Европе и в Северной Америке. Особенно в Польше, Германии, Австрии, Франции, Венгрии и Италии…» – уверенно заявил профессор.

«А СС и их подельники эту инфраструктуру разрушили…» – задумчиво констатировала Элли.

«Ещё как разрушили!» – усмехнулся профессор. И перечислил: «До основания снесли… и даже взорвали здания, где практиковались демонические ритуалы; уничтожили сакральные объекты – демонические артефакты; ликвидировали в процентном отношении не меньше, если не больше молохан, чем евреев в целом; сожгли демонические гримуары – магические книги…»

«Можно с уверенностью сказать, что в результате деятельности эйнзацгрупп СС – в широком смысле эйнзацгрупп – по молоханам был нанесён такой удар, от которого они, весьма возможно, не оправятся никогда. Тем более, что под шумок Хранители основательно подкосили инфраструктуру молохан и в тех странах, где Катастрофы, по сути, не было… или почти не было»

«Во Франции, в Дании, в Италии…» – перечислила Элли.

«И не только» – уточнил Шварценберг. «Собственно, это вторая причина, по которой Государство Израиль не представляет угрозы для человечества…»

«Но есть и третья?» – уверенно предположила Элли.

Профессор кивнул: «Есть». И объяснил:

«До образования Государства Израиль у молохан была возможность направлять все… или почти все энергии еврейского эгрегора – если хотите, пресловутого мирового еврейства – на чисто духовные цели…»

«Разрушение стены между нашим миром и Адом?»

«Совершенно верно» – подтвердил Шварценберг. И продолжил:

«А после образования государства евреев в Палестине…»

«… почти все энергии эгрегора уходят на его развитие и защиту» – закончила за него Элли. «Ибо Израиль вынужден существовать в исключительно враждебном окружении. Которое спит и видит, как бы учинить Холокост-2…»

Профессор кивнул: «Так и есть». И констатировал: «Поэтому нынешним молоханам, которые уже далеко не настолько сильны, как полвека назад, практически ничего не достаётся в смысле духовных энергий…»

И тут Элли неожиданно осенило: «Правильно ли я понимаю, что создание Государства Израиль стало возможным только после Холокоста? Иначе Хранители просто не позволили бы вернуть евреев в Святую Землю? Учинив арабское восстание или что-то в этом роде?»

«Совершенно правильно» – подтвердил Шварценберг. Элли вдохновенно продолжала: «Поэтому, если бы не было Катастрофы, не было бы и Государства Израиль? Несмотря ни на какую Декларацию Бальфура?»

Профессор кивнул: «Не было бы. Поэтому многие – даже очень многие – сионисты вполне открыто заявляют, что шесть миллионов убитых и многие миллионы пострадавших – вполне приемлемая цена за возвращение евреев в Землю Обетованную и за восстановление в ней еврейского государства…»

«Чем не молохане?» – подумала Элли. Но вслух произнесла нечто совсем иное:

«А Гитлер, таким образом, действительно отец-основатель Государства Израиль?»

«Скорее Гиммлер, Гейдрих и отец Бернхард Штемпфле» – поправил её Шварценберг, «но Ваше утверждение имеет право на существование…»

Элли благодарно кивнула – и продолжила: «Получается, что приснопамятные Протоколы Сионских Мудрецов не такая уж и чушь собачья? Ибо глобальный заговор с целью разрушения христианского мира… точнее, вообще всей человеческой цивилизации действительно имел место? Только заговорщиками были не мифические Сионские Мудрецы, а совершенно реальные молохане?»

Профессор задумчиво вздохнул – и покачал головой:

«Протоколы Сионских Мудрецов – это фальшивка, написанная в Париже в 1901 году по заказу Петра Ивановича Рачковского – тогдашнего заведующего Заграничной агентурой Департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи действительного статского советника …»

Элли удивлённо посмотрела на него. Профессор улыбнулся и объяснил:

«Генерал-майора полиции. Что-то вроде рейхскриминальдиректора в Крипо или гестапо…». Элли кивнула. Шварценберг продолжал:

«Причём на удивление грубо, даже топорно сработанная фальшивка. Что весьма удивительно, ибо путём сравнительного лингвистического анализа доказано, что автором Протоколов был Матвей Васильевич Головинский. Известный российский и французский журналист, сотрудник престижной и влиятельной парижской газеты Le Figaro»

«Почему топорно?» – удивилась Элли. «Потому, дорогая фройляйн Фёрстер» – наставительно произнёс профессор, «что в основе Протоколов лежит примитивный плагиат…»

«Плагиат?» – удивилась Элли. «Да-да, именно плагиат» – подтвердил Шварценберг. И объяснил:

«18 августа 1921 года лондонская Таймс опубликовала статью своего стамбульского корреспондента Фрэнка Грейвса, в которой он убедительно доказал, что Протоколы представляют собой слегка завуалированный плагиат изданного аж в 1864 году политического памфлета Диалог в аду между Монтескьё и Макиавелли»

Глубоко вздохнул и продолжил: «Что занятно, никакого отношения к евреям этот памфлет не имел. Это политическая сатира, написанная французским адвокатом и публицистом Морисом Жоли в знак протеста против режима Наполеона III…»

«Занятно» – подумала Элли. «Неисповедимы пути плагиаторов… впрочем, чего только не напишешь за хорошее вознаграждение…»

Она понятия не имела о том, кто такой Головинский, зато была прекрасно осведомлена о нравах, царивших в соответствующей журналистской среде – и в начале века, и сейчас.

И потому совершенно не сомневалась, что автор Протоколов работал не за идею – ибо у таких персонажей никаких идей нет по определению. А только и исключительно за звонкую монету. Причём, как и его «коллеги по цеху», Головинский явно был ленив просто до невозможности. И потому напрягаться не хотел категорически. В результате и получились Протоколы.

«Интересно, бывает ли дым без огня» – подумала Элли. И задала ещё один совершенно логичный и абсолютно естественный вопрос:

«Как Вы думаете, знал ли Головинский или Рачковский о молоханах?»

Шварценберг звонко расхохотался: «Да нет, конечно. Им нужно было сработать фальшивку, которую примут за правду невежественные ширнармассы антисемитов… ну, и невежественные представители элит, коих немало, на самом деле. А для этого вполне сгодится пошлый и примитивный плагиат…»

«Кроме того» – добавил он, «Рачковский сам был не ахти каким образованным и начитанным – типичный полицейский чиновник с крайне ограниченным кругозором и близкой к нулю эрудицией за пределами прямых должностных обязанностей. А Головинский – типичным французским пустобрёхом того времени. Так что какие там молохане…»

Элли неохотно кивнула – ибо уж слишком пошло-примитивным было объяснение, хотя в его соответствии реальности она не сомневалась. И задала следующий совершенно очевидный и логичный вопрос:

«Правильно ли я понимаю, что в последующие за Иудейскими войнами столетия именно Хранители стали движущей силой европейского – и вообще христианского – антисемитизма? Чтобы не позволить евреям снова стать экзистенциальной угрозой человечеству?»

Шварценберг покачал головой: «Легенда это не подтверждает… точнее, опровергает. Согласно этой легенде, Хранители вмешиваются в дела человечества – не забывайте, это, в широком смысле, иная раса – только когда экзистенциальная угроза уже сформировалась. И только в тех случаях, когда собственными силами человечеству с этой угрозой не справиться…»

Глубоко вздохнул – и продолжил: «… поэтому вплоть до прихода к власти в Германии Адольфа Гитлера и компании… скорее, впрочем, даже   до весны 1941 года, когда Гиммлер и Гейдрих были ознакомлены с Меморандумом Бернхарда Штемпфле, Хранители не призывали кого-либо к повторению пройденного…»

«В смысле трёх предыдущих геноцидов еврейского населения Палестины?»

«Не только Палестины» – поправил её профессор. «Во время Второй Иудейской войны евреев уничтожали не только в Палестине, но и в Киренаике, Мармарике, Египте, Кипре, Месопотамии…»

«Подождите, подождите» – нетерпеливо перебила его Элли. «Получается, что и за Обществом Туле, и за Новыми Иеронимитами стояли Хранители? И именно они, скорее всего, и осуществили Преображение Адольфа Гитлера и Генриха Гиммлера? Дабы сделать их инструментами спасения человечества от уничтожения, получается, действительно еврейско-большевистским монстром? А отце Штемпфле и прочие играли лишь вспомогательную роль?»

«Скорее, были агентами Хранителей» – уточнил Шварценберг. «А в целом да, думаю, примерно так оно и было… за исключением того, что монстр был всё-таки российско-еврейско-марксистским – причём именно в такой последовательности»

«Смесь русской сивухи с еврейской пейсаховкой и пойлом из Карла Маркса?» – улыбнулась Элли. Профессор кивнул. А Элли задала совершенно естественный вопрос: «А создан этот монстр был, в конечном итоге, усилиями молохан?»

Шварценберг покачал головой: «Это слишком упрощённый взгляд на историю большевистского СССР и идеологию большевизма. Хотя я думаю, что Карл Маркс действительно был их креатурой… возможно, и Яков Свердлов тоже…»

«А Ленин? Троцкий? Сталин?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли. «Думаю, что нет, к их формированию молохане не имели никакого отношения» – уверенно ответил профессор. Однако тут же добавил: «Хотя мы настолько мало знаем о детстве и юности Сталина, что всякое возможно…»

«И вообще» – ещё более уверенно заявил он, «не следует считать молохан какими-то сверхлюдьми. Ибо, в отличие от Хранителей, это были самые обыкновенные люди… в смысле, они принадлежали к виду Homo Sapiens…»

«Значит, никакого глобального еврейского заговора не было?» – улыбнулась Элли.

«Не было и нет» – подтвердил Шварценберг. «Была… и, возможно, остаётся деятельность молохан…»

«Но после учинённого СС Холокоста им уже не под силу снова сделать еврейский народ и еврейский эгрегор экзистенциальной угрозой человечеству?»

Профессор кивнул: «Нет, конечно»

«То есть» – с ужасом осведомилась Элли, «СС поступили абсолютно правильно, уничтожив шесть миллионов евреев? А также миллионы граждан Новой Российской Империи? И разрушив советскую инфраструктуру – промышленную и прочую? Ибо это был единственный способ спасти Германию, Европу и всю человеческую цивилизацию от уничтожения большевистскими ордами, а наш мир – от превращения в самый настоящий Ад на Земле?»

Шварценберг покачал головой: «Нет, я так не считаю. Я думаю… уверен даже, что вполне можно было найти другой способ спасения человечества. Не столь ужасный, кровавый и преступный…»

«Но Гитлер сотоварищи, Хранители, и все прочие просто поленились найти этот способ? Ибо он был очень и очень сложным? И выбрали самый простой – и самый чудовищный – вариант решения этой экзистенциальной проблемы?»

Профессор пожал плечами: «Лень не зря считается одним из семи смертных грехов. Совсем не зря…»

«А можно поподробнее про деятельность молохан?» – в высшей степени заинтересованно спросила… точнее, попросила Элли. Прекрасно понимая, что бесцеремонно напрашивается на очередную мини-лекцию.

Шварценберг кивнул – и приступил к лекции: «Начать необходимо с того, что молохане, будучи в самом прямом смысле слугами Дьявола, являлись и являются злейшими врагами всего рода человеческого. Включая евреев…»

Элли кивнула: «Я это прекрасно понимаю». Профессор продолжал: «Поэтому это не евреи против всего остального человечества, как это утверждали и утверждают антисемиты… точнее, юдофобы, а молохане против евреев и всего человечества.

Да, евреи действительно являлись их инструментами, но, во-первых, неосознанно; а, во-вторых, вовсе не так, как это себе представляли – и как это проповедовали Гитлер сотоварищи. И как это проповедуют нынешние антисемиты, к которым любой нормальный человек может испытывать только глубочайшее отвращение…»

«Согласна» – снова кивнула Элли. Шварценберг продолжал: «… но в гораздо большей степени они были жертвами молохан…»

Элли пожала плечами: «Естественно. Ибо именно молохане создали экзистенциальную угрозу человечеству, ради устранения которой были убиты шесть миллионов евреев – и миллионы прошли через кошмарные страдания…»

«Около шести миллионов» – поправил её профессор. «Точное число жертв Холокоста до сих пор неизвестно и вряд ли когда-нибудь будет известно…»

«Ибо слишком много документов были уничтожены СС?». Очередная констатация очередного очевидного факта.

Шварценберг кивнул: «Да, именно поэтому. По разным оценкам, было убито прямо или косвенно – если считать умерших от болезней, голода и непосильного труда – от пяти до шести миллионов евреев. Я лично считаю, что реальное число жертв ближе к верхней границе этого диапазона…»

И продолжил: «Во-вторых, не следует искать сатанинский оскал молохан за каждый ключевым негативным событием в истории человечества. Не следует уподобляться национал-социалистам, которым везде мерещился всемирный еврейский заговор…». Глубоко и многозначительно вздохнул – и продолжил:

«Мне известен только один крупномасштабный заговор, в котором молохане, несомненно, принимали самое активное участие… пожалуй даже, были его организаторами и руководителями…»

«Какой?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли. Профессор загадочно улыбнулся – и ответил: «Существование этого заговора с пеной у рта отрицают почти все мейнстримные историки. А тех, кто его существование признаёт, обвиняют в антисемитизме…»

«Обычное дело» – усмехнулась Элли. «Затыкают рты неугодным…»

И добавила: «Я уже давно поняла, что так называемое научное сообщество постепенно превращается в самую настоящую мафию… если ещё не превратилось…»

«Без комментариев» – снова улыбнулся Шварценберг. И продолжил:

«Однако последствия этого заговора признаются всеми. Ибо очень трудно не признать существования такой организации, как Испанская инквизиция…»

«Очень интересно» – удивилась Элли. «Я вся внимание».

«Вопреки распространённейшему заблуждению» – размеренно начал очередную микро-лекцию профессор Вилли Шварценберг, «Испанская инквизиция – официально именовавшаяся Трибунал священной канцелярии инквизиции – решала вовсе не религиозные – и уж, тем более, не церковные задачи…»

«А какие?» – ещё сильнее удивилась Элли. «Чисто светские» – уверенно объявил Шварценберг. «Выражаясь современным языком, Испанская инквизиция – не путать с папской, которая занималась чисто церковными делами – была, по сути Министерством государственной безопасности… ну, или Бюро Специальных Расследований Королевства Кастилии и Арагона…»

«Это как?» – Элли аж опешила. «Испанская инквизиция» – объяснил профессор, «была создана в 1478 году соправителями королевства Фердинандом II Арагонским и Изабеллой I Кастильской после того, как специальная булла тогдашнего Папы Римского Сикста IV дала им такое право…»

Сделал небольшую паузу – и продолжил: «Соправители вынуждены были создать эту организацию потому, что столкнулись с совершенно реальной экзистенциальной угрозой. Угрозой самому существованию королевства – и католической Церкви на её территории…»

«Угрозой со стороны евреев?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли. «Выкрестов» – поправил её Шварценберг. «Выкрестов-евреев, которых называли марранами или конверсос и выкрестов-мусульман, которых называли морисками. Точнее, со стороны псевдо-выкрестов, которые лишь внешне и на словах обратились в христианство, а на деле сохранили верность своей изначальной вере…»

«И постоянно искали способ покончить с ненавистным католичеством, Церковью и государством и построить на руинах своё?» – усмехнулась Элли. «Одни Новую Иудею, другие Новый Халифат? В котором можно было бы свободно исповедовать свою веру, не опасаясь преследований и ограничения прав?»

«Именно так» – подтвердил профессор. «Однако поскольку молохане были частью еврейского, а не мусульманского сообщества…»

«Именно они организовали этот заговор? А мусульмане были всего лишь попутчиками?» – осведомилась Элли. «Скорее коллаборантами» – поправил её Шварценберг. «Но по сути да, всё было именно так…»

И продолжил: «К моменту основания инквизиции марраны и мориски настолько глубоко и широко проникли во все сферы жизни в королевстве, что представляли собой грозную силу. При этом прекрасно организованную…»

«Поэтому заговор вполне мог увенчаться успехом…» – мрачно-задумчиво констатировала Элли.

«Вполне» – согласился Шварценберг. «Если бы не быстрые, энергичные и решительные меры, предпринятые соправителями королевства и Генеральным инквизитором – великим Томасом де Торквемадой. Он сам был родом из семьи конверсос – только настоящих и потому как никто другой понимал опасность, которую представляли собой псевдо-выкресты…»

«А Хранители никакого отношения к ликвидации этого заговора не имели?» – ехидно осведомилась Элли.

«Думаю… не сомневаюсь, даже, что имели» – усмехнулся профессор. «Более того, я совершенно уверен в том, что именно они убедили Сикста IV издать буллу Exigit sincerae devotionis affectus, разрешившую Фердинанду и Изабелле создать свою собственную Инквизицию…»

Элли не знала латыни, поэтому вопросительно посмотрела на профессора. Он перевёл: «Требуя искренней преданности и чувств. По традиции, название папской буллы – указа Верховного понтифика – состоит из первых нескольких слов текста буллы. Обычно от двух до четырёх»

И продолжил: «Вопреки распространённому заблуждению, Испанская инквизиция не была такой уж кровожадной. По наиболее реалистичным оценкам, за пятнадцать лет работы Торквемады – когда, собственно, и был ликвидирован Заговор конверсос, было казнено примерно полторы тысячи человек…»

«Сто человек в год» – подсчитала Элли. «Двое в неделю. Не так уж и много… впрочем, и немало…»

Шварценберг пожал плечами: «Во время Большого террора большевики столько убивали в день. На пике реализации окончательного решения еврейского вопроса в августе – октябре 1942 года СС убивали в день в десять раз больше…»

«Правильно ли я понимаю» – осторожно осведомилась Элли, «что Торквемаде и компании удалось выявить и ликвидировать почти всех молохан…». Профессор покачал головой: «Я думаю, что эту работу выполнил спецназ Хранителей. По слухам, он называется Сеть и существует с незапамятных времён…»

«Он существует до сих пор?» – удивилась Элли. «Конечно, существует» – невозмутимо ответил Шварценберг. «Пока существуют молохане – а они существуют до сих пор, пусть и в намного меньших количествах, чем во времена Гиммлера и Гейдриха – будет существовать и Сеть…». Элли кивнула: «Логично»

«Кстати» – лукаво-загадочным тоном произнёс Шварценберг, «ходят упорные слухи, что начальником этого спецназа долгое время был не кто иной, как знаменитый граф Антуан де Сен-Жермен…»

Элли промолчала. Ибо о Сен-Жермене не знала практически ничего, кроме того, что жил когда-то… вроде в XVIII веке такой персонаж – алхимик, оккультист и дипломат. Только вот в том, что она о нём читала – а она читала не так уж и много – отделить правду от вымысла было решительно невозможно…

Профессор продолжал: «На костёр – кстати, приговорённых перед сожжением почти всегда душили или убивали ударом багра в сердце, так что сжигали уже мёртвое тело – попали лишь пособники молохан. Последних же люди Сети, скорее всего, по-тихому душили – или ликвидировали другим, не менее тихим способом…»

«Похоже на правду» – подумала Элли. Но промолчала. А Шварценберг закончил свою микро-лекцию: «Как бы то ни было, заговор был сорван; молохане по большей части истреблены; выжившие либо покинули королевство, либо ушли в глубокое подполье; их подельники либо погибли на костре, либо изгнаны с госслужбы и других влиятельных позиций… в общем, в результате влияние конверсос если не сошло на нет, то уменьшилось до приемлемых размеров…»

«… что устранило экзистенциальную угрозу католической Испании» – закончила за него Элли. «Строго говоря, Кастилии и Арагону» – поправил её Шварценберг. И объяснил: «Испания… точнее, Испанская империя была создана только в 1492 году, когда работа Торквемады была уже по большей части завершена…»

И неожиданно хлопнул себя ладонью по лбу: «Проше прощения, мисс Фёрстер. Конечно, это был не единственный масштабный заговор молохан…»

«Был и второй?» – заинтересованно осведомилась Элли. «Был» – подтвердил профессор. «Я о нём совсем забыл, ибо он чуть не был реализован… но произошло это уже после окончания Второй Великой войны, а я был сосредоточен только на событиях до Холокоста…»

Глубоко вздохнул – и прочитал очередную мини-лекцию: «Мало кому известно, что Холокост едва не повторился уже после войны. Причём аж дважды. Во второй раз евреев СССР от неминуемой жуткой смерти спасла лишь очень своевременная смерть Сталина. Поэтому евреи всего мира должны памятник поставить Лаврентию Павловичу Берии высотой с Останкинскую башню как минимум…»

«Почему Берии?» – удивилась Элли. Ибо то, что Сталин планировал советский Холокост, её не удивило совершенно. Ибо после массовых убийств по национальному признаку во время Большого террора; депортаций целых народов во время Второй мировой войны, прочих этнических чисток и геноцида восточноевропейских немцев в 1944-50 годах истребление евреев было логичным следующим шагом для серийного массового убийцы.

«Потому Берии» – невозмутимо ответил Шварценберг, «что Сталин был убит. Либо отравлен, либо ему просто вовремя не оказали медицинскую помощь. В любом случае, решение принимал тогда фактический лидер СССР и коммунистической партии Лаврентий Павлович Берия…»

И продолжил: «В первый раз Холокост-2 евреям (на этот раз не только Европы, но и всего мира) едва не «привёз» … еврей. Причём не просто еврей, а еврей весьма талантливый (лауреат Государственной премии Израиля за 1970 год, помимо всего прочего), да к тому же и герой еврейского Сопротивления нацистам…»

«Случается» – подумала Элли. Но промолчала. Профессор продолжал:

«Звали его Абба Ковнер. Родился он в 1918 году на территории нынешнего СССР, точнее, Советской Белоруссии. После оккупации оной нацистами оказался в Литве, в печально знаменитом Вильнюсском гетто, в котором быстро стал руководителем подполья.

В сентябре 1943 года при ликвидации гетто Ковнер с несколькими бойцами ушёл в Рудникские леса, где создал под своим командованием еврейский партизанский отряд. Ибо партизаны-гои евреев нередко расстреливали на месте, особенно в дико антисемитской Литве…»

Элли кивнула: «Я слышала об этом». Шварценберг продолжал:

«В отряде Ковнер познакомился со своей будущей женой — Виткой Кемпнер. Воевал он смело, решительно, умело и эффективно, что через несколько лет весьма пригодилось при защите Государства Израиль от арабов, которые вполне серьёзно собирались закончить «окончательное решение еврейского вопроса», которое нацисты, к счастью, так и не смогли довести до конца…»

«И это мне известно» – кивнула Элли. Профессор продолжал:

«В отличие от подавляющего большинства евреев, которые после войны хотели только одного – как можно быстрее забыть кошмар Холокоста навсегда, Ковнер решил мстить. Забыв, что сначала нужно выкопать две могилы. И потому едва не свёл в могилу вообще всё еврейское население планеты…»

Элли не была сторонницей библейской заповеди, повелевавшей простить врагов своих, но вынуждена была признать, что в данном случае следование оной точно было меньшим злом. Ибо зло большее было настолько катастрофичным, что об этом не хотелось даже думать. Шварценберг вдохновенно продолжал: «После окончания войны Ковнер не отправился в Палестину – как подавляющее большинство еврейских боевиков…»

«Предатель» – неожиданно жёстко констатировала Элли. «Мерзкий эгоцентричный предатель. Там решается судьба еврейского государства и каждый боец на счету, а он тут чёрт-те чем решил заняться. Причём в прямом смысле…»

Принц внимательно посмотрел на неё, но ничего не сказал. Просто продолжил:

«Он остался в Европе… точнее, в Западной Европе…»

«Понятное дело» – усмехнулась про себя Элли. «На Востоке струсил – ибо его и его подельников СМЕРШ в мгновение ока так зачистил бы, что эйнзацгруппы обзавидовались бы…»

«… и организовал группу киллеров, которой дал название Нокмим. Мстители. По утверждениям Ковнера, они убили нескольких нацистов в Европе, хотя никаких независимых доказательств что она убила хотя бы одного, не имеется…»

«Скорее всего, никого» – усмехнулась Элли. «Ибо контрразведка и военная полиция союзников не из скобяной лавки и хлеб едят не даром. Так что, думаю, в реальности они тактично… или не очень объяснили этому отморозку и его подельникам, что не надо…»

Шварценберг пожал плечами и продолжил: «Поэтому он решил… отравить водопровод в Гамбурге, Мюнхене, Франкфурте и Нюрнберге. С целью ни много ни мало… убить шесть миллионов немцев. По одному немцу за каждого еврея, погибшего во время Холокоста.

При этом «побочные эффекты» в виде гибели военнослужащих и гражданского персонала союзников, а также евреев, которые в тех городах всё еще проживали, его, видимо, не волновали совсем…»

Тут Элли уже не сдержалась: «Мразь! Ублюдок! Феерический подонок! Нечисть! Нелюдь! Людоед самый настоящий! Да он стократно хуже и нацистов, и большевиков! Первые убивали невиновных ради спасения своей страны, Европы и человечества, а вторые за Великую Идею – пусть и ошибались и те, и другие. А этот… у меня даже слов нет, как его назвать – просто из банальной мести…»

Профессор кивнул: «Полностью согласен. Действительно стократно хуже…»

И продолжил: «Он раздобыл яд в нужных количествах – в послевоенной Германии за нужную сумму в валюте или драгметаллах можно было добыть – или сделать – что угодно…». Сделал многозначительную паузу – и продолжил:

«К счастью для шести миллионов обитателей вышеперечисленных городов и еврейского населения планеты, у него хватило мозгов сначала съездить в Палестину и посоветоваться с Давидом Бен-Гурионом и Хаимом Вейцманом. Лидерами еврейского населения Палестины…»

«И у отморозков иногда мозги встают на место» – подумала Элли. «Что радует»

Шварценберг продолжал: «Оба предсказуемо пришли в ужас от идеи мстителя. Ибо прекрасно понимали, что после такого евреев перебьют повсеместно и поголовно. Причём с такой скоростью, о которой архитекторы Холокоста и мечтать не могли…»

«Перебьют» – кивнула Элли. «Всенепременно перебьют. Да так, что те даже пискнуть не успеют…». И задала совершенно естественный вопрос:

«Поэтому Ковнера сдали англичанам чуть быстрее чем сразу?»

Точка бифуркации. Убийственный меморандум

«Этот меморандум» – металлическим голосом ответил Шварценберг, «стоил жизни шести миллионам человеческих существ. И принёс неисчислимые боль и страдания ещё миллионам…»

Взглянул на уже совершенно изумлённо-растерянное лицо Элли и задал не так чтобы уж совсем неожиданный вопрос: «Как Вы думаете, когда было принято решение о поголовном истреблении, физическом уничтожении всех лиц еврейской национальности на подконтрольной Третьему рейху территориях? И кто принял это решение?»

Элли пожала плечами, вспоминая лекции сестры Бенедикты о Холокосте. На самом деле сестру Бенедикту звали Эдит Зильбер; она чудом выжила в Аушвице (каким именно чудом, не знал никто, кроме неё самой).

Её кумиром была погибшая в Аушвице Эдит Штайн – святая Тереза Бенедикта Креста; собственно, именно поэтому она и взяла имя Бенедикта при пострижении в монахини… правда, почему-то в урсулинки (Эдит Штайн была кармелиткой).

Только Эдит Штайн была философом – причём всемирно известным, а её тёзка – простым преподавателем истории в католической школе. Впрочем, преподавателем блестящим – её лекции о Холокосте приходили послушать даже профессора истории не самых последних университетов.

Элли слушала сестру Бенедикту не особо внимательно, ибо тема Холокоста её интересовала не сильно. Не в последнюю очередь потому, что считала, мягко говоря, некорректным кричать на каждом углу об одном-единственном геноциде ХХ века из примерно двух десятков, игнорируя все прочие.

Ибо находила такое отношение откровенным оскорблением памяти миллионов, погибших во время геноцидов на оккупированных Японией территориях Китая и Юго-Восточной Азии; в большевистском СССР; немцев в Восточной Европе после войны; армян в Турции во время Первой мировой… и многих других.

Нет, Элли не была антисемиткой, но это не означало, что она игнорировала общеизвестный, хотя и не афишируемый факт. Об убитых евреях помнили, а о жертвах других геноцидов нет только и исключительно благодаря грандиозным лоббистским возможностям и вообще влиянию еврейской диаспоры.

Наконец, она вспомнила: «Я слышала… или читала о двух версиях. Согласно первой, приказ о ликвидации евреев отдал лично Гитлер. То ли устно, то ли соответствующие документы были уничтожены…»

Шварценберг покачал головой: «Гитлер не отдавал такого приказа – ибо это был не его стиль совсем. Он распорядился найти окончательное решение еврейского вопроса где-то в начале марта 1941 года – оптимальное с точки зрения неизбежной и неизбежно экзистенциальной войны с большевистским СССР. А выбор конкретного метода оставил исполнителям…»

«То есть, СС» – уточнила Элли. «В конечном итоге, именно СС» – подтвердил Шварценберг. «Так что первая версия не соответствует действительности…»

«Вторая версия» – неуверенно ответила Элли, «состоит в постепенной радикализации еврейской политики нацистов…»

«Политики СС» – уточнил профессор. «В своей Директиве №21 Гитлер поручил решение еврейского вопроса именно СС – точнее, лично Генриху Гиммлеру»

Элли кивнула – и продолжала: «Сначала эйнзацгруппы убивали… в смысле, расстреливали только евреев-мужчин, ибо считали, что все они представляют угрозу оккупационной армии и гражданским оккупационным властям…»

«Что было, конечно, чушью полной» – прокомментировал Шварценберг. «Но Вы правы, они действительно так думали… и поступали соответственно…»

Элли – уже несколько более уверенно – продолжала: «Через некоторое время Гиммлер приказал расстреливать и женщин, и детей тоже… потом кому-то пришло в голову, что травить газом гораздо технологичнее…»

«Гауптштурмфюреру Герберту Ланге» – уточнил профессор. «Первому коменданту Хелмно – первого лагеря смерти на территории оккупированной Польши…»

Элли кивнула: «Да, именно Хелмно. Там использовали газовые камеры…»

«… изобретённые евреем Исаем Бергом в НКВД СССР» – усмехнулся Шварценберг. «И лишь два года спустя заново изобретённые в Третьем рейхе…»

Элли снова кивнула, вспомнив соответствующую мини-лекцию профессора. И продолжила: «Потом были эксперименты по использованию Циклона Б в Аушвице… вроде…»

«На самом деле, до» – поправил её Шварценберг. «Циклон Б был впервые использован для массового убийства нескольких сот узников в Аушвице третьего сентября 1941 года. Массовые убийства в Хелмно начались три месяца спустя – седьмого декабря…»

Элли глубоко вздохнула – и продолжила: «А на Ванзейской конференции в январе 1942 года…»

«Двадцатого января 1942 года» – уточнил профессор. Элли продолжала:

«… было принято окончательное решение о судьбе евреев. Часть из них должны были быть в прямом смысле замучены до смерти непосильным трудом в концлагерях; тех же, кто был признан негодным к тяжёлым работам, сразу отправляли в газовые камеры…»

Глубоко вздохнула и продолжила: «Впрочем, такая селекция была предусмотрена лишь в гибридных лагерях. В Аушвице и Майданеке, которые были одновременно и рабочими лагерями, и лагерями смерти. В лагерях смерти – Бельжеце, Хелмно, Собиборе, и Треблинке – всех прибывших сразу отправляли в газовые камеры…»

Шварценберг покачал головой: «Не было никакой постепенной радикализации. Решение о поголовном истреблении всех евреев на прямо или косвенно – через союзников – подконтрольной Германии территориях было принято двадцатого марта 1941 года на Первой Ванзейской Конференции…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «… в которой участвовали не пятнадцать человек, а всего четверо. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, шеф РСХА Рейнгард Гейдрих, штандартенфюрер СС граф Вальтер фон Шёнинг… и тогда ещё оберштурмбанфюрер СС Роланд фон Таубе…»

«Конечно, фон Таубе» – усмехнулась про себя Элли. «Куда ж без него… к каждой бочке затычка…». И попутно с некоторым удивлением поняла… точнее, вспомнила, что фамилия Шёнинг ей уже где-то встречалась. Только вот она категорически не помнила, где именно. Видимо, в каком-то малоинтересном для неё месте… если вообще интересном.

«Именно на этой Первой Ванзейской конференции» – в высшей степени уверенно заявил Шварценберг, «и был впервые зачитан… точнее, прочитан Меморандум Бернхарда Штемпфле.

Который, видимо, оказался настолько убийственно-убедительным, что Гиммлер и Гейдрих немедленно приняли решение о поголовном истреблении всех евреев на подконтрольной Германии территориях. Все остальные решения и действия были лишь реализацией этого решения…»

Глубоко и мрачно вздохнул – и констатировал: «Действительно окончательного решения еврейского вопроса…»

«Почему настолько убийственно-убедительным?» – несколько удивлённо спросила Элли. Ибо из курса истории Третьего рейха знала… точнее, считала, что СС и Святая Римско-католическая церковь, были, мягко говоря, совсем не дружественными организациями. И потому Церковь совсем не жаловала офицеров СС, а последние отвечали тем же самым католическим монахам священникам. Шварценберг снова вздохнул – и наставительным тоном ответил:

«Вопреки распространённому заблуждению, ни Гиммлер, ни Гейдрих не были атеистами. Более того, по личному приказу рейхсфюрера атеистов было категорически запрещено принимать в ряды СС…»

«То есть, кандидат в члены СС обязательно должен был верить в Бога?» – недоумённо спросила Элли. Профессор кивнул: «Да, это было обязательным условием приёма в организацию»

«В христианского Бога?» – не унималась Элли. Шварценберг вздохнул, задумался, затем пожал плечами: «В Бога-Отца. С Иисусом Христом у Гиммлера и компании были сложные отношения…»

«То есть?» – удивилась Элли. «Абсолютных данных на этот счёт нет» – честно признался профессор, «но считается, что Гиммлер, Гейдрих и прочие высшие чины СС воспринимали Христа как арийца…»

«Ничего себе» – подумала Элли. «Как всё запущено-то…»

«… который пришёл чтобы даровать Истину и спасение всему человечеству – и покончить с монополией евреев на оные…»

«То есть, как антисемита? Юдофоба?». Элли не верила своим ушам. Шварценберг снова пожал плечами: «Если внимательно… очень внимательно прочитать, точнее, изучить Евангелия и вообще Новый Завет с антисемитских позиций, то можно найти немало подтверждений этой гипотезы…»

«Проверю» – твёрдо пообещала Элли самой себе. Но промолчала. Профессор продолжал: «Но главное совсем не это…»

«А что» – в очередной раз удивилась Элли. «Главное» – наставительным тоном ответил Шварценберг, «что и Гиммлер, и Гейдрих – а именно они принимали окончательное решение о судьбе евреев…»

«То есть, они грамотно манипулировали и фюрером, и Герингом?» – нетерпеливо перебила его Элли.  «Они всеми манипулировали» – усмехнулся профессор. «Настолько грамотно, что так реализовали окончательное решение, что их настоящая роль до сих пор почти никому не известна…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «Ну так вот, главное в том, что и фюрер, и Гиммлер, и Гейдрих, который, как известно…»

«Мозг Гиммлера зовётся Гейдрих» – усмехнулась Элли.

Профессор кивнул: «Да. Все они совершенно искренне верили в Дьявола…»

«И в то, что все без исключения евреи – осознанно или неосознанно – служат Дьяволу? А Третий рейх, НСДАП, СС, и они сами – сражаются с Дьяволом в рядах Божьего Войска в Святой Войне?»

«Евреи, большевики и либеральные демократии» – поправил её профессор. «Впрочем, последних и предпоследних они считали лишь инструментами евреев. В остальном Вы правы – что совершенно неудивительно…»

«Ибо и Гиммлер, и Гитлер в детстве посещали католический храм Святого Михаила Архангела?». Шварценберг пожал плечами: «Детские религиозные впечатления – самые сильные и долгоживущие – можете у Вашей мамы спросить…». И продолжил: «Не знаю, что Вы на этот счёт думаете, но я не читал Меморандум Бернхарда Штемпфле…»

«Не верю» – уверенно подумала Элли. «Категорически не верю…»

Но, разумеется, промолчала. Профессор продолжал: «… поэтому мне известно лишь что наш пастор – пусть и сильно посмертно – сумел достаточно убедительно доказать и Гиммлеру, и Гейдриху…»

«А фон Шёнингу?» – перебила его Элли. «и фон Таубе? Или их никто не спрашивал?». Шварценберг пожал плечами: «Роланда фон Таубе действительно никто не спрашивал – его просто поставили в известность. Впрочем, насчёт него известно точно, что он не согласился с выводами Бернхарда Штемпфле…»

«Что же касается фон Шёнинга…». Профессор сделал многозначительную паузу, затем не то, чтобы совсем уж неожиданно объявил:

«… то, насколько мне известно, именно фон Шёнинг и собрал эту Первую Ванзейскую конференцию…». Изумлению Элли не было предела. Она даже временно потеряла дар речи. Шварценберг продолжал:

«… и именно он и передал трём другим участникам конференции Меморандум Бернхарда Штемпфле для ознакомления…»

«Почему это не сделал сам отец Штемпфле ещё в 1934-м?» – удивилась Элли. «Или…». И тут её осенило. Она с усмешкой покачала головой:

«Я поняла. До конца 1940-го года как минимум в руководстве рейха ни у кого и в мыслях не было окончательно решить еврейский вопрос путём полного уничтожения евреев на подконтрольных им территориях. Поэтому, если бы Штемпфле сумел передать свой меморандум хоть Гитлеру, хоть Герингу, хоть Гейдриху, хоть Гиммлеру…»

«Его бы проигнорировали» – закончил за неё Шварценберг. «В худшем случае объяснили опасным бредом съехавшего с катушек католического фанатика…»

«И тогда решение о полном истреблении евреев Европы могло быть и не принято?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

Профессор кивнул: «Вполне возможно. Какими бы лютыми юдофобами ни были Гиммлер и Гейдрих, такой психологический барьер без мощной посторонней идеологической, психологической… даже богословской помощи они могли бы и не перешагнуть…»

«А фон Шёнинга… точнее, тех, на кого он работал…». Её снова осенило. «Новых Иеронимитов? Фон Шёнинг работал на Новых Иеронимитов?». Шварценберг пожал плечами – но на этот раз неожиданно промолчал.

Элли продолжала: «… это категорически не устраивало. Им было совершенно необходимо полное уничтожение евреев – как минимум, на территориях, подконтрольных рейху и его союзникам…»

Профессор кивнул: «Думаю, что да. Совершенно необходимо…»

«Но почему???». Принц глубоко и грустно вздохнул:

«Я думаю, что даже если Меморандум Штемпфле не был плодом коллективного творчества – хотя я думаю, что был; то он отражал взгляды и собственно нашего пастора, и Новых Иеронимитов, и радикальной юдофобской партии – назовём её так – в католической Церкви…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил:

«Эти люди – а среди них было немало выдающих богословов – знатоков и истории, и религии еврейского народа – были совершенно убеждены, что к началу сороковых годов ХХ века эгрегор – коллективная душа еврейского народа…»

«Я знаю, что такое эгрегор» – нетерпеливо улыбнулась Элли.

Шварценберг кивнул и продолжил:

«…во-первых, оказался под полным контролем Князя Тьмы; во-вторых, стал достаточно мощным, чтобы представлять собой существенную угрозу всему человечеству, а в-третьих, эта угроза стала экзистенциальной, ибо произошло слияние трёх в высшей степени мощных духовно-идеологических сил…»

«Каких?» – в высшей степени заинтересованно осведомилась Элли.

Профессор неожиданно рассмеялся: «Прославленный российский генерал начала ХХ века Лавр Георгиевич Корнилов дал отличное – хотя и не совсем полное – определение большевизма. Смесь русской сивухи с пойлом из Карла Маркса»

Элли аж хлопнула в ладоши: «Блестящее определение. Прямо в точку. А почему неполное?» – искренне удивилась она.

«Потому» – спокойно объяснил Шварценберг, «что генерал, который к евреям относился терпимо-нейтрально, забыл третью составляющую. На самом деле, большевизм – это смесь русской сивухи с пойлом из… точнее, от Карла Маркса – кстати, крещёного еврея – и еврейской пейсаховки…»

Взглянул на изумлённое лицо Элли – и объяснил: «Еврейской водки… точнее, самогона из изюма». Фройляйн Фёрстер осведомилась:

«Это потому, что среди создателей и руководителей большевистской партии и государства было так много евреев? Которые пусть и неосознанно, но привнесли в большевизм влияние пропитанного Дьяволом… точнее, дьявольскими энергиями еврейского эгрегора?»

«Не обязательно неосознанно» – уверенно поправил её Шварценберг. «В узких кругах уже давно и очень хорошо известно, что Карл Маркс был самым настоящим сатанистом. Дьяволопоклонником…»

«Вы серьёзно???» – изумлению Элли не было предела. И тут же поняла, что напросилась на очередную мини-лекцию. «Абсолютно серьёзно» – подтвердил профессор. И объяснил:

«Ранние работы Карла Маркса, а также многочисленные свидетельства его родственников, друзей, сподвижников и знакомых убедительно доказывают, что так называемый основатель научного коммунизма Карл Маркс был дьяволопоклонником и сатанистом в самом прямом смысле этого слова.

«Маркс – чудовище, одержимое тьмой бесов». Знаете, кто это сказал? Его ближайший сподвижник – Фридрих Энгельс. Сын Маркса Эдгар называл отца в письмах: “Мой милый дьявол“. Жена обращалась к Марксу со словами: “…о, Верховный жрец и Владыка души…” – распространённое обращение в сатанинских культах…»

«Ничего себе» – изумилась Элли. «Вот уж никогда бы не подумала…»

Австрийский принц – явно далеко не поклонник Маркса, Энгельса и иже с ними – вдохновенно продолжал:

«Одним из своих самых важных ранних творений Маркс считал поэму «Оуланем». Это искусственное слово является искажением, анаграммой имени Еммануил – библейского имени Иисуса Христа, означающего по-еврейски “С нами Бог“. Подобные искажения имён являются стандартным приёмом сатанистов и считаются весьма эффективными в чёрной магии и сатанизме…»

«Как перевёрнутый христианский крест, чёрная месса, чтение молитв наоборот и всё такое прочее?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

Шварценберг кивнул и продолжил:

«Оуланем, вероятно, единственная драма в мире, в которой все действующие лица не только уверены в своей порочности, но и щеголяют ею как на празднике. В этой драме нет белого – только чёрное; нет света – только Тьма. В ней всё и все обнаруживают черты характера Мефистофеля…»

«Надо будет ознакомиться с этим творением» – решила Элли. Но промолчала. Профессор продолжал: «Все участники её демоничны… пожалуй, даже одержимы бесами; порочны и потому обречены на гибель. Кстати, когда Маркс писал эту поэму, ему было всего лишь восемнадцать лет…»

«Молодой да ранний» – мрачно подумала Элли. «На радость Сатане и его банде…»

Вилли Шварценберг продолжал:

«… однако программа его жизни уже вполне установилась. В ней не было и речи о служении человечеству… и даже рабочему классу. Он хотел разрушить весь мир… в смысле, человеческую цивилизацию, а на её руинах воздвигнуть себе престол, фундаментом которого были бы человеческие боль и страдания…»

«Ленин и Сталин были такими же?» – осведомилась Элли. «Мао, Ким Ир Сен, Хо Ши Мин, Фидель Кастро?»

Профессор покачал головой: «Ким, Хо, и Фидель были просто мелкими тиранами – масштаб претензий совершенно не тот, что у Маркса. Мао вынужден был ограничиться территорией Китая – ибо слишком уж уникальная эта цивилизация. Ленин просто банально мстил за убитого старшего братца – кстати, тот ещё упырь, Володя Ульянов и рядом не стоял…»

Глубоко вздохнул – и вынес окончательный вердикт: «А вот Сталин – тот да. У того целью был весь земной шар…»

И продолжил: «В стихотворении Маркса «Скрипач» – надо отметить, он был небездарным поэтом – есть такие строки: Адские испарения поднимаются и наполняют мой мозг до тех пор, пока я не сойду с ума, и сердце в корне не переменится. Видишь этот меч? Князь Тьмы продал его мне...

«Продал за его душу, естественно?». Очередная констатация очевидного факта.

Шварценберг кивнул – и продолжил: «В тайных ритуалах высшего посвящения в сатанинских культах, кандидату действительно продается меч, дающий ему силу и успех. Ну, а Князь Тьмы — это самый распространённый титул Дьявола…»

Элли кивнула. Профессор добавил: «Очень важно, что меч никогда не даруется, а именно продаётся, причём кандидат платит за него своей бессмертной душой. Которая будет принадлежать Сатане после его смерти. Вечно…»

«Похоже, то ли Вечность вообще не волновала этого… выкреста» – мрачно подумала Элли, «то ли он всерьёз решил обдурить самого Дьявола. Что ж – не он первый, не он последний… только вот результат всегда один и тот же…»

Шварценберг продолжал: «Священное Писание, которое Маркс изучал в гимназии и на удивление хорошо знал в зрелые годы, прямо говорит, что Дьявол был низвергнут Ангелом в бездну. В поэме «Оуланем» Маркс заявляет, что хочет увлечь все человечество в эту бездну, уготованную для дьявола и ангелов его…»

Элли про себя мысленно выругалась в адрес и преподавательниц истории ХХ века, и лично сестры Клары. Ибо то, что она только что услышала от профессора, нужно преподавать в каждой католической школе… собственно, в каждой школе цивилизованного мира. Во избежание увлечения кем-либо этой сатанинской идеологией… и для прочистки мозгов уже увлекшихся.

Профессор вдохновенно продолжал: «В своих стихотворениях Маркс откровенно заявлял: «я воздвигну себе престол» и «от сидящего на престоле будут исходить только страх и ужас». Что это за престол, думаю, объяснять не надо…»

Элли покачала головой: «Не надо. И так всё понятно».

Шварценберг мрачно заметил: «Сталин, будучи истинным марксистом, воздвиг себе именно такой престол, что сделало его… в общем, его прозвище Сатаналин было совершенно заслуженным»

Элли кивнула: «Заслуженным». Профессор всё более вдохновенно продолжал:

«Все творения дьявопоклонника Маркса имеют одну-единственную конечную цель – служить и угождать Дьяволу. Поэтому марксизм – и его производное большевизм – автоматически являются учениями дьявольскими, сатанинскими, инфернальными, и античеловеческими. А большевики и прочие марксисты – злейшими врагами рода человеческого и человеческой цивилизации…»

«Подписываюсь под каждым словом» – заявила Элли. Профессор продолжал:

«Наглядным доказательством этого являются знаменитые «10 пунктов марксизма», изложенные в приснопамятном «Манифесте коммунистической партии» и представляющие собой краткую программу уничтожения человеческой цивилизации и её превращение в самый настоящий Ад на Земле…»

«Поверю на слово» – улыбнулась Элли. И торжественно пообещала: «Но всенепременно освежу в памяти. В самое ближайшее время…»

Шварценберг кивнул и продолжил: «Очень рекомендую сравнить с «25 пунктами» – официальной программой Национал-социалистической партии Германии. Чтобы, как говорится, «почувствовать разницу» … кто есть кто…»

«Партия, как таковая, стоит на позициях позитивного христианства…» – пронеслось в голове Элли. Которая ключевые исторические документы, в том числе и эту программу, помнила наизусть. «Пункт двадцать четвёртый…»

А Шварценберг – на всякий случай – повторил уже вынесенный им вердикт:

«Большевизм есть адаптация марксизма к российским условиям и потому тоже является сатанинским, дьявольским учением. Ибо при внимательном изучении теории и практики большевизма становится очевидно, что его основополагающей целью являлось уничтожение христианской Церкви, христианской цивилизации, христианства… да и вообще всей человеческой цивилизации. 

С последующим построением на её руинах глобального СССР. Дьявольского, сатанинского Нового Мирового Порядка. Самого настоящего Ада на Земле…»

«Очень похоже на правду» – угрюмо подумала Элли. А вслух спросила:

«И как этот… выкрест дошёл до жизни такой? Вляпался в какую-то сатанистскую секту?». Шварценберг пожал плечами: «Прямых доказательств этому не обнаружено. Так что вполне возможно, что он сам отверг Бога и перешёл на сторону «противоположной инстанции» без какой-либо помощи извне…»

«Возможно» – подумала Элли. Хотя, честно говоря, ей в это не особо верилось. Ибо на уроках Закона Божьего сёстры-урсулинки весьма убедительно доказывали, что это к Богу можно прийти самостоятельно – правда, потом всё равно необходимо обратиться в католичество… ну, или вернуться в лоно Церкви. А вот к Сатане обычно приходят как раз с помощью его слуг…

Что профессор немедленно и подтвердил: «Хотя есть и версия, что он настолько запутался в долгах, что был просто вынужден принять финансовую помощь от самых настоящих сатанистов. В обмен на верное служение Князю Тьмы…»

«Вот это гораздо больше похоже на правду» – уверенно подумала Элли. Вилли Шварценберг вся так же вдохновенно продолжал:

«В одном из своих писем к отцу Маркс написал: «Завеса спала, моя святая святых была опустошена, необходимо было поместить туда новых богов». Это было написано юношей, который до этого исповедовал христианство. Он заявлял, что Христос живет в его сердце – и вдруг это стало не так совсем. Какие же новые боги заняли место Христа? Ответ, как правило, очевиден…»

Элли кивнула: «Маркс изгнал из своего сердца Христа; место освободилось и его немедленно занял Сатана. К сожалению, обычное дело: не он первый; не он – увы – последний…»

«Увы» – подтвердил Шварценберг. И продолжил: «Дочь Маркса Элеонора вспоминала, что отец Маркс рассказывал ей и ее сестре много разных сказочных историй, когда они были еще детьми. Одна, которая её более всего впечатлила, была о некоем Гансе Рекле…»

«Это что ещё персонаж?» – подумала Элли. «Никогда о таком не слышала». И усмехнулась про себя: «Впрочем, не впервой…». Профессор продолжал: «По её словам, эту историю отец рассказывал ей… примерно как Шахерезада султану. История длилась много месяцев и никогда не кончалась…»

Глубоко и грустно вздохнул – и продолжил: «Ганс Рекле был волшебником, у которого был игрушечный магазин и куча долгов. И, хотя он и был волшебником, он постоянно нуждался в деньгах… кстати, сам Маркс был перманентным финансовым банкротом…»

«Неудивительно» – усмехнулась Элли. «Всякую чушь нести и сидеть на шее у жены всяко легче, чем своим трудом зарабатывать, принося пользу людям…»

Шварценберг кивнул и продолжил:

«Поэтому вопреки своему желанию, Ганс вынужден был продать все свои прекрасные вещи, одну за другой… Дьяволу. Некоторые похождения его были столь ужасны, что у детей буквально волосы поднимались дыбом на голове…»

Элли пожала плечами: «Ничего удивительного. Подружишься с Сатаной, получишь лютый хоррор…»

Профессор вдохновенно продолжал: «Биографы Маркса не сомневаются, что эти бесконечные истории были автобиографическими. У Маркса был очевидно демонический взгляд на мир, и он обладал поистине демонической злобой. Не исключено, что он отдавал себе отчет в том, что совершает работу Дьявола…»

«Жуть какая» – подумала Элли. «Я ещё понимаю, когда Князю Тьмы служат неосознанно – таких немало – но осознанно стать слугой Сатаны… это кем же… точнее, чем же надо быть…»

А вслух заинтересованно спросила: «А российские последователи Маркса – они тоже были сатанистами?»

Шварценберг пожал плечами: «Многие российские большевики, скажет так, баловались сатанизмом; ну а Сталин так вообще тайно поклонялся Тамерлану. Вполне себе инфернальный персонаж, кстати. За маской которого скрывался… правильно, Дьявол. Сатана. Злейший враг рода человеческого…»

«Он, случайно, не считал себя реинкарнацией Тамерлана?» – усмехнулась Элли.

Профессор задумался. Немного подумал – и энергично покачал головой:

«Не думаю, что Сталин верил в реинкарнацию – он ведь всё-таки православную семинарию почти закончил. Кроме того, он считал себя настолько уникальным сверхчеловеком…»

«… что даже намёк на то, что он является чей-то там реинкарнацией, воспринял бы как личное оскорбление?» – улыбнулась Элли. Шварценберг кивнул: «Думаю… даже уверен, что да». И добавил:

«Впрочем, выбор объекта для поклонения и подражания говорит о многом. Гитлер и Гиммлер считали себя реинкарнацией христианских королей – миссионеров и защитников Веры и Церкви. Тамерлан же – мусульманский правитель, а ислам был создан Дьяволом с одной-единственной целью. Уничтожить христианскую Церковь и христианскую цивилизацию – и превратить наш мир в самый настоящий Ад на земле…»

Элли промолчала. Ибо не настолько хорошо была знакома с исламом, чтобы делать столь далеко идущие выводы. А её преподаватели истории религий относились к магометанской религии терпимо-нейтрально.

А вместо реакции на радикальное заявление профессора осторожно осведомилась:

«Правильно ли я понимаю, что в своём Меморандуме Штемпфле утверждал, что для спасения и Германии, и Европы, и вообще всей человеческой цивилизации от уничтожения большевистскими ордами, а нашего мира – от превращения в Ад на Земле, необходимо было радикально ослабить и еврейский, и российский эгрегоры? Последний в его советской – большевистской – инкарнации?»

«Абсолютно правильно» – подтвердил Шварценберг. И добавил: «Сталинский СССР был всего лишь красной, большевистской реинкарнацией Российской Империи, а его эгрегор – российского имперского эгрегора…»

Элли кивнула – и продолжила:

«А для радикального ослабления этих эгрегоров необходимо было истребить миллионы евреев и граждан СССР – в смысле, Красной Российской Империи? И максимально разрушить соответствующие инфраструктуры?»

«Совершенно верно» – подтвердил профессор. Элли вдохновенно продолжала:

«И поэтому корни и Холокоста, Шоа, Катастрофы; и убийства миллионов советских военнопленных и граждан СССР – некомбатантов, и сожжения городов и деревень, и разрушения промышленной и прочей инфраструктуры – в Меморандуме Штемпфле? То есть, именно он несёт львиную долю ответственности за всё, что натворили гитлеровцы на Восточных территориях?»

«Он и его соратники по ордену Новых Иеронимитов… и их крыша в Ватикане» – поправил её Шварценберг. Элли долго молчала, переваривая услышанное. Затем честно призналась: «Ничего себе откровение. Это же радикально меняет всё представление и о Третьем рейхе, и о Второй мировой войне, и вообще о всей истории по крайней мере Европы первой половины ХХ века…»

«Меняет» – подтвердил профессор. «И объясняет, почему для СС массовые убийства гражданских лиц еврейской – да хоть и русской – национальности был столь же важным, как и истребление РККА на фронте…»

Элли вздохнула, набралась смелости – и задала, как говорится, экзистенциальный вопрос: «А Вы как ко всему этому относитесь? Вы согласны с отцом Штемпфле и его соратниками?»

Шварценберг энергично покачал головой:

«Нет, не согласен. Я не считаю, что для спасения всех вышеперечисленных необходимо было убить несколько миллионов гражданских. С инфраструктурой сложнее, ибо действительно нужно было разрушить сталинский ВПК… впрочем, и здесь Гитлер сотоварищи палку перегнули – и сильно…»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил:

«Более того, я считаю, что физическое уничтожение евреев и прочего гражданского населения оккупированных территорий принесло рейху колоссальный вред – а никакую не пользу…»

«Ибо лишило Германию колоссального человеческого ресурса?». Констатация совершенно очевидного факта. «Да, конечно» – подтвердил Шварценберг. И дополнил: «А ещё отвлечение на это полное безумие колоссальных ресурсов – военных, гражданского персонала, транспортных средств…»

И подвёл итог: «Конечно, нельзя безапелляционно утверждать, что эти военные преступления привели к поражению рейха в войне – они стали результатов совершенно катастрофических ошибок фюрера…»

Элли кивнула: «Согласна»

«… но они, вне всякого сомнения, этому поражению весьма и весьма поспособствовали…»

«И с этим я полностью согласна» – улыбнулась Элли. Профессор продолжал: «Я полностью согласен, что Фюрерштаат в Германии был Злом. Но Злом был и большевистский СССР – причём несопоставимо большим Злом…»

«Ибо Третий рейх, в отличие от СССР, не представлял собой экзистенциальной угрозы для человечества?»

«Не представлял» – подтвердил Шварценберг. «Почему?» с наигранным удивлением спросила Элли. Ибо уже примерно догадывалась, каким будет ответ.

Она не ошиблась. Ибо Шварценберг спокойно ответил: «Национал-социализм – идеология радикального имперского национализма. И потому неизбежно ограничена территориальными рамками…»

«Лебенсраум на Востоке?» – усмехнулась Элли. Профессор кивнул: «Причём несопоставимо менее обширный, чем планировали Гитлер сотоварищи…»

«Ибо не переварить… в смысле, не освоить – и даже не толком не контролировать?» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

«Именно так» – подтвердил Шварценберг. «Что очень наглядно продемонстрировали в высшей степени неудачные попытки колонизации даже Польши – а к колонизации оккупированных территорий СССР так толком и не приступили, хотя время было…»

Сделал небольшую паузу – и продолжил: «Большевизм же идеология транснациональная, наднациональная, интернациональная – и потому глобальная. Гитлер всерьёз никогда не намеревался захватывать весь земной шар – он и в Европу-то влез только и исключительно по военной необходимости…»

«Даже во Францию?» – удивилась Элли. Профессор кивнул: «Вообще-то это Франция объявила войну Германии, а не наоборот. Британия тоже – а потом наложила в штаны, хотя Морской Лев в реальности был в чистом виде инструментом лишь психологического давления. Что блестяще доказала высадка союзников в Нормандии четырьмя годами позже…»

И продолжил: «Поэтому даже с учётом всех чудовищных военных преступлений национал-социалистов любой мало-мальски ответственный европеец – тем более, христианин…»

«…обязан был вступить в соответствующий национальный легион СС и сражаться с большевиками» – закончила за него Элли.

«Конечно обязан» – подтвердил Шварценберг. «Ибо в жизни всегда приходится выбирать не наибольшее добро, а наименьшее зло. А Зло коричневое было несопоставимо меньшим, чем Зло красное. Ибо второе было экзистенциальной угрозой для человечества, а первое – нет…»

«Поэтому все бойцы Сопротивления…» – она запнулась. «Предатели» – спокойно констатировал профессор. «Да, герои – хотя далеко не все, конечно. Но всё равно предатели. Полезные Сталину и большевикам идиоты. И потому автоматически полезные Дьяволу.

Идиоты, которые по глупости, невежеству, лени разбираться в происходящем, националистической гордыне, гневу и так далее предали и свою веру, и свою Церковь, и свою цивилизацию – европейскую, западную, христианскую. И – пусть и неосознанно – пошли на службу Князю Тьмы и его банде. И лили воду – да ещё как лили – на дьявольскую мельницу…»

«А западные союзники по антигитлеровской коалиции?»

«Антигерманской коалиции» – энергично поправил её Шварценберг. «Ибо ни Черчилль, ни Рузвельт, ни де Голль, ни лидеры других стран этой коалиции не скрывали, что они воюют вовсе не с Гитлером и национал-социалистическим режимом. А с Германией и немецким народом. Чудовищные ковровые бомбардировки, по степени жестокости несопоставимо инфернальнее Холокоста тому наглядное подтверждение…»

Глубоко вздохнул – и вынес свой вердикт. «Англия, Франция, США и все прочие должны были не позднее весны 1939 года договориться с Гитлером. Сдать ему Польшу и Чехословакию… и взаимовыгодно поделить СССР»

«И Гитлер на это согласился бы?» – удивилась Элли. «На это согласились бы все реальные силы в Германии, ибо Второй Великой войны не хотел никто» – спокойно ответил Шварценберг. «Вермахт – что самое важное; СС – включая ваффен-СС; промышленники, финансисты, крупные землевладельцы; Церковь…»

Сделал паузу – и продолжил: «В результате Гитлер остался бы в изоляции. И либо вынужденно согласился бы на предъявленный ему ультиматум…»

«… либо на него согласился бы его преемник» – усмехнулась Элли. «Гесс, Геринг… или Гиммлер»

«Гиммлер, скорее всего» – уточнил Шварценберг. «Не зря же его готовили в качестве запасного варианта…». И продолжил: «В случае создания такого антибольшевистского фронта – просто путём присоединения всех вышеперечисленных к Антикоминтерновскому пакту – никаких шансов на выживание у СССР не было бы…»

«Согласна» – кивнула Элли. «И, таким образом, экзистенциальная угроза человечеству была бы устранена – причём несопоставимо меньшей ценой, чем это случилось в реальности…»

«И евреи остались бы живы» – задумчиво произнёс Шварценберг. И объяснил изумлённой Элли: «Меморандум Штемпфле сработал, а Холокост был реализован только потому, что всё это безумие происходило во время затяжной экзистенциальной войны с, как все считали, еврейско-большевистским СССР. Разгром СССР Антикоминтерновской коалицией занял бы считанные недели…»

«… и поэтому даже эйнзацгруппы не успели бы развернуться» – закончила за него Элли. «Не говоря уже о лагерях смерти…»

«Совершенно верно» – подтвердил профессор. «А после блиц-победы над большевизмом убедить кого бы то ни было в необходимости физического уничтожения евреев…»

«… было бы совершенно нереально» – закончила за него Элли. И тут же задала совершенно естественный вопрос: «И что бы с ними тогда было?»

Шварценберг задумался – затем уверенно заявил:

«Во-первых, под контролем Германии оказалось бы существенно меньше евреев, чем в реальности – только те, кто проживал в Германии, Чехии, Польше и на оккупированных Германией территориях СССР…»

«… а последние при реализации этого сценария были бы существенно меньшими, чем в реальности…» – снова закончила за него Элли.

Профессор кивнул – и продолжил: «Во-вторых, в этом сценарии практическая реализация окончательного решения еврейского вопроса была бы совершенно очевидной – и несопоставимо менее трагической для еврейского населения Большой Германии и оккупированных вермахтом территорий…»

Элли изумлённо уставилась на него. Он объяснил: «В 1928 года на Дальнем Востоке СССР… точнее, в Приамурье, начал создаваться так называемый Биробиджанский национальный район. Еврейский район, который 7 мая 1934 года был повышен в статусе до Еврейской Автономной Области…»

«Советский Израиль…» – ахнула Элли. «Скорее Советская Палестина…» – поправил её профессор – «… впрочем, это вопрос терминологии. Важно лишь то, что и размер территории несопоставимо больше – на порядок и более; и климат не чета палестинскому. В общем, советский Дальний Восток запросто принял бы миллионы евреев…»

«… где они были бы по большей части предоставлены сами себе» – в очередной раз закончила за него Элли. «И потому построили бы себе такую роскошную жизнь, что со временем туда всё еврейское население Палестины переехало бы. Кроме уж совсем упёртых сионистов…»

Шварценберг кивнул. А Элли задала ещё один экзистенциальный вопрос. Экзистенциальный для отца Бернхарда Штемпфле: «Правильно ли я понимаю, что Меморандум Штемпфле на семь лет опередил своё время? Но вместо того, чтобы положить его на полку – как требовали Новые Иеронимиты…»

«… он повёл себя как типичный Овен» – закончил за неё профессор. «Переругался со всеми, настаивал на немедленной передаче документа если не Гитлеру, то хотя бы Гиммлеру…»

«Что было настолько неприемлемо для Новых Иеронимитов, что они убедили Гиммлера ликвидировать пастора, включив его в список десятков других обречённых» – не столько спросила, сколько констатировала Элли.

Шварценберг пожал плечами: «Лист надёжнее всего спрятать на дереве – среди других листьев…». И добавил: «Я думаю, что Гиммлер воспринял просьбу ликвидировать пастора с облегчением – если не вообще с энтузиазмом…»

«Ибо пастор достал и его тоже?» – усмехнулась Элли. Профессор кивнул:

«Я думаю… даже уверен, что к лету 1934 года Штемпфле достал вообще всех. Причём достал настолько невообразимо…»

«Что гораздо проще было бы перечислить тех, кто не хотел его убить – чем тех, кто хотел…» – с грустной улыбкой констатировала Элли.

«Боюсь, что первых не было вообще» – усмехнулся в ответ Шварценберг. Элли кивнула – и задала совершенно естественный вопрос: «

А евреи – в смысле, те, кто исповедует иудаизм – действительно поклоняются Дьяволу? Пусть в подавляющем большинстве и неосознанно? А некоторые даже вполне осознанно – как Карл Маркс?». Шварценберг неожиданно развёл руками:

«Я не знаю. Честно.». И объяснил: «Всё дело в том, что существуют весьма убедительные аргументы и за, и против дьяволопоклонства евреев…»

«Против понятно» – усмехнулась Элли. «Этого не может быть потому, что этого не может быть никогда. Ну не могут такие замечательные, достойные, полезные для человечества люди как евреи поклоняться Дьяволу. Это всё выдумки гнусных юдофобов-христиан… и не только христиан…»

Он покачал головой: «Не совсем так. На самом деле аргумент звучит примерно следующим образом. Да, евреи отвергли Бога-сына, но Бог-отец не отверг их. И потому просто не позволил – и не позволяет – им поклоняться Дьяволу… хотя понятно, что иудаизм и религия Ветхого Завета – это очень разные религии…»

«Вы считаете этот аргумент достаточно убедительным?» – несколько недоверчиво осведомилась Элли. Профессор пожал плечами:

«С одной стороны, Бог уважает Свободу Воли – даже в таком экзистенциальном вопросе. Поэтому если евреи его отвергли, он это принимает и отпускает их – и плевать на последствия. С другой – Всевышний вроде как бесконечно любящий и бесконечно милосердный…»

«… и поэтому даже когда евреи отвергли – и продолжают отвергать – Его Сына и потому Его Самого – он всё равно их не отпустил? Потому что, если бы он их отпустил…». Элли запнулась.

«… они автоматически попали бы в лапы Дьявола.» – закончил за неё Шварценберг. «С катастрофическими – и потому неприемлемыми – последствиями и для еврейского народа, и для всего человечества. Звучит убедительно?» – осведомился он.

Она кивнула: «Вполне». И тут же задала ещё один совершенно естественный вопрос: «А аргументы в пользу дьяволопоклонства евреев столь же убедительные?». Шварценберг загадочно улыбнулся: «Решайте сами, насколько убедительные…». И приступил к очередной мини-лекции, на которую в очередной раз напросилась мисс Элизабет Фёрстер.