Акция Молох. Богиня Смерти

21 июня 1941 года

Берлин, Великогерманский рейх

По дороге в Берлин, Манфред Бёме не так уж и неожиданно (и с предсказуемым тихим ужасом) осознал, что он понятие не имеет, как выполнить приказ рейхсфюрера СС.

Ни как убедиться в том, что молохане действительно ликвидированы (вместе с их инфернальной инфраструктурой) … ни в том, что ликвидирована критическая масса одержимых Молохом – что гарантирует, что Церковь Молоха больше никогда не возродится.

Самое ужасное, что и помочь-то ему не мог никто… ибо (он это хорошо знал), более никто из реально доступных не был в теме молохан. Чисто теоретически ему мог помочь кто-то из на 1300 лет более далёкого прошлого, чем то, из которого к нему пришла Орлеанская Дева (ныне Йоханна Барр) … но лишь чисто теоретически. Хотя… если Жанна живёт в одном и том же физическом теле уже 500 лет, то почему бы не быть тому… или той, которые живут две тысячи?

Его подсознательная молитва возымела действие… по крайней мере, на то было очень похоже. Ибо в его гостиной; в том же кресле, которое неделю назад бесцеремонно заняла Жанна д’Арк, по-королевски властно расположилась… самая настоящая кельтская королева… причём как раз времён Иудейских войн.

Лет тридцать пять или около того; высокого роста; стройная; явно необычайно физически сильная; длинные густые вьющиеся рыжие волосы чуть ли не до пояса; бездонные зелёные глаза друидской жрицы или вообще колдуньи; неожиданно светлая и нежная кожа; красивое овальное лицо; неожиданно тонкие длинные женственные пальцы с аккуратными ногтями, покрытыми бесцветным лаком. 

Гостья была облачена (не просто одета, а именно облачена) в длинное, до пят, закрытое шерстяное зелёное платье с длинными рукавами. Украшенное красивыми кельтскими узорами из золотых нитей и перехваченное в талии широким кожаным поясом с огромной золотой пряжкой в виде – кто бы сомневался – кельтского трилистника.

На ногах –кожаные элегантные летние сандалии до середины голени. Чем-то отдалённо напоминавшие летнюю обувь римских легионеров. В ушах – неожиданно современные маленькие золотые серёжки.

На пальцах – целая россыпь золотых колец и перстней; на запястьях – золотые браслеты, обильно украшенные драгоценными камнями; на груди роскошное золотое ожерелье производства явно ещё до Рождества Христова. Тоже богато инкрустированное… в общем, хоть профессор и не был знатоком ювелирки, но, по его оценке, общая стоимость её украшений превышала стоимость его дома. Причём в разы.

Но поразила его не это – поразила его её аура. Аура даже не Богини Смерти – богинь из плоти и крови не бывает… а аура воплощения, инкарнации самой Смерти из плоти и крови.

Передо ним сидела сама Смерть из плоти и крови… поэтому он очень хорошо знал (ибо профессор истории древнего мира), кто эта женщина. Ибо такая была только одна в истории не только первых двух веков от Рождества Христова – а вообще во всей истории человечества.

Она поняла, что он её узнал – и неожиданно обыденным тоном представилась: «Я Будика… впрочем, по твоим глазам я вижу, что ты уже догадался…»

Он кивнул – ибо её биографию знал наизусть… как и биографию Орлеанской Девы – только по другой причине. Будика – фамилий в те времена ещё не было – родилась в 25 году от Рождества Христова… судя по её дальнейшим эскападам, скорее всего, под огненным знаком Овна. Родилась в семье племенной аристократии иценов, обитавших на юго-востоке Британии (ныне это часть территории графств Норфолк и Саффолк).

После вторжения римлян на остров в 43 и последующей оккупации Британии местные кельтские племена (в том числе, ицены) были преобразованы в так называемые цивитаты – гражданские общины, в некотором смысле аналогичные современным районам (если считать всю Британию провинцией/областью).

Такие преобразования римляне осуществляли на всех оккупированных территориях для стандартизации системы управления и облегчения своего административного контроля над племенами, у которых сохранилось некоторое подобие автономии (у разных племён разное).

Муж Будики Прасутаг был тигерном (правителем) иценов – причём весьма искусным дипломатом… чего, увы, нельзя было сказать о его супруге. Ицены фактически не были оккупированы Риму, поскольку во время завоевания Британии императором Клавдием в 43 году ицены вместе с десятью другими племенами присоединились к его войскам в качестве союзников. В 47 году, во время попытки разоружить их, они смогли отстоять своё право на независимость.

Оставлять независимость союзным царствам было нормальной римской практикой… но лишь до момента смерти правителя. После смерти половина царства должна была отойти римскому императору… но только если у правителя был наследник мужского пола. Если его не было, римляне забирали всё.

У Прасутага были только две дочери… и куча долгов перед небезызвестным Сенекой. Поэтому после его смерти царство было аннексировано, земли конфискованы, а имущество описано. Казна Прасутага была изъята в счёт погашения долга.

Будика возмутилась, что предсказуемо привело к катастрофическим последствиям, ибо римляне и так крайне негативно относились к женщинам, имевшим хоть какие-то права… не говоря уже у власти.

В этой области контраст между Римом и кельтами был просто разительным – поэтому сам факт того, что Прасутаг посмел завещать своё царство своим дочерям (сделав вдову регентшей) их взбесил и без протеста Будики.

Как говорится, почувствуйте разницу – в патриархальном римском обществе ценность женщины заключалась лишь в том, чтобы быть женой и матерью. Они не имели равных с мужчинами прав по закону, они получали весьма ограниченное образование (их даже не учили писать), им не разрешалось голосовать или выдвигать свою кандидатуру на государственные должности, и они подчинялись власти сначала отца, а затем мужа.

Кельтские женщины славились своей воинственностью, своим особым положением в обществе и своими правами, которых не было, ни у гречанок, ни у римлянок… собственно, такие права мало где имели место. В этом плане кельты были куда более цивилизованным народом, чем римляне

В кельтском обществе были наравне с мужчинами и обладали теми же правами. Женщины владели собственностью, и даже после вступления в брак муж не мог посягать на имущество жены.

Наравне с мужчинами женщины занимались интеллектуальной деятельностью: становились жрицами или друидами (одной из таких жриц была Будика). Жриц считали мудрыми, к ним обращались за предсказаниями и помощью. Люди верили, что женщины-друиды могут исцелять, усмирять или вызывать бурю, пророчествовать… и так далее.

Кельтские женщины принимали участие не только в общественной, но и в политической жизни своего рода, племени, страны. Они могли отправляться на переговоры в качестве послов, вести войска и даже основывать поселения. В некоторых кельтских племенах известны случаи престолонаследования по женской линии (ицены – как раз такой случай).

Брак у кельтов не держался на одной только любви… и уж точно не на подчинении женщины мужчине. Это было честное экономическое соглашением между партнерами, где каждый был уверен в своем будущем материальном благополучии при возможном разводе.

Понятно, что брачный контракт у нотариуса не заключался, но условия семейной жизни оговаривались заранее перед старейшинами рода (что было примерно то же самое – если не серьёзнее).

Кельтская женщина запросто могла подать на развод, если муж ее не устраивал по различным параметрам: не был способен обеспечить семью всем необходимым, не соответствовал интимным запросам жены, был слишком слаб, неуважительно обращался с ней публично, избивал ее, был бесплодным, врал о своих воинских подвигах и заслугах и так далее.

Причин для расторжения брака было много. Но главная идея состояла в том, что достоинство женщины должно быть защищено… в то время как в Римской империи и понятия-то такого не было.

Если дело доходило до защиты родины от врагов, кельтские женщины брали оружие и становились рядом с мужчинами, готовые сражаться с не меньшей смелостью и отвагой. Римляне явно плохо (точнее, неудовлетворительно) сделали свою «домашнюю работу» – иначе вели бы себя гораздо осмотрительнее.

При такой фундаментальной разнице в положении женщины у римлян и у иценов совершенно неудивительно ни то, что Будика взбунтовалась, ни то, что римляне отреагировали на её бунт с чудовищной жестокостью.

Будику прилюдно выпороли плетью по голой спине (я сильно подозревал, что голышом – римляне вообще любили казнить и наказывать нагими), а её дочерей изнасиловали.

Это была грандиозная ошибка, за которую римлянам пришлось заплатить невиданную в истории Рима цену. К тому времени оккупанты настолько потеряли берега от вседозволенности, безнаказанности и расизма (оглушительное поражение от Арминия было уже давно и прочно забыто), что они ещё и уничтожили священные рощи друидов на острове Мона – а самих друидов практически истребили.

Результатом стало восстание невиданное со времён Спартака, а по числу восставших армия Будики (120 тысяч человек) даже превзошла армию повстанцев-гладиаторов.

Будика решила отплатить римлянам той же монетой – только тысячекратно больнее. Её армия – а это была именно армия – последовательно сожгла и сравняла с землёй Камулодун, Лондиний (нынешний Лондон) и Веруламий… и для полного комплекта город Каллева (современный Силчестер).

Во всех городах по приказу Будики была устроена резня, чудовищная даже по меркам того жестокого времени. И весьма впечатляющая по масштабам – было убито около 50 тысяч человек. Пленных не брали. Попытки римлян помочь своим городам провалились – их отряды были полностью разгромлены Будикой.

Римлян и местных коллаборационистов (последние для восставших были ещё хуже, чем первые) вешали, резали, сжигали, сажали на кол, распинали на крестах, а женщин убивали особо жестокими способами, принося их в жертву богине победы Андрасте. Их сажали на кол, отрезали им груди и пришивали их ко рту.

Не знал он только, что с ней случилось после разгрома её армии (скорее, впрочем, вооружённой толпы) … и потому в высшей степени заинтересованно осведомился:

«А как тебе удалось спастись после поражения?»

После того, как армия Будики огнём и мечом стёрла с лица Земли четыре римских поселения, с чудовищной жестокостью расправившись с их населением, римский наместник в Британии Гай Светоний Паулин понял, что дело очень серьёзное – и со всеми наличными силами (всего около десяти тысяч человек) поспешил навстречу армии Будики.

Римляне многократно уступали повстанцам в живой силе (численность армии Будики составляла около 80 тысяч человек), но радикально превосходили их в выучке, тактике, вооружении и вообще воинском искусстве.

Светоний грамотно вынудил Будику занять крайне неудобную позицию – а сам, наоборот, занял едва ли не идеальную, ибо с флангов позиции были окружены лесом, который стал его естественной защитой. Кроме того, в распоряжении его солдат были тысячи дротиков, которые во многом и решили исход битвы.

Армии Будики была вынуждена атаковать в лоб, ибо при попытке отступления она была бы разрезана и уничтожена практически идеальной военной машиной римлян. И нарвалась на убийственный встречный удар… с неба.

В начале сражения римляне обрушили на бриттов, рвавшихся к их рядам, тысячи дротиков. Те римские солдаты, которые избавились уже от дротиков, плотными фалангами разбивали вторую волну кельтского наступления.

После этого римские фаланги были построены (точнее, перестроены) клиньями, которые с фронта ударили по бриттам. Не выдержав натиска, бритты побежали, однако путь к отступлению был закрыт обозом с их семьями. Там, у обозов, римляне настигли противника и устроили беспощадную резню – погибли практически все повстанцы и множество некомбатантов.

Вскоре после этой битвы к римлянам пришло подкрепление, переброшенное из провинции Верхняя Германия. Были применены жёсткие меры по отношению к враждебно настроенным племенам, и бриттов быстро «принудили к миру».

Победа, однако, оказалась пирровой – римская инфраструктура в Британии была настолько разрушена, а человеческие жертвы настолько огромными, что Риму пришлось сначала замедлить, а потом и вовсе остановить территориальную экспансию. Восстание Будики стало началом конца Римской империи.

Будика пожала плечами: «Я была тяжело ранена; меня с трудом эвакуировали; впоследствии я впала в кому – из которой я вышла уже в доме Баронессы…»

«Кого?» – изумился профессор. Ибо во времена Будики таких титулов не было.

Она махнула рукой: «Узнаешь… в своё время». И продолжила: «Баронесса меня мгновенно вылечила, а потом поставила мне задачу… на всю оставшуюся жизнь… точнее, до конца времён… если он вообще когда-либо наступит…»

Ибо явно весьма скептически относилась к перспективе Второго Пришествия Иисуса Назарянина. Бёме немедленно навострил уши… ибо почувствовал, что наступает момент истины.  

Будика бесстрастно продолжала: «Тебе хорошо известно, что периодически в разных концах нашего мира одержимость дьяволом охватывает целые населённые пункты… и социальные группы». Как, например, евреев Европы 1941 года.

Он сразу всё понял; мысленно поблагодарил Пресвятую Деву Марию – ибо молился исключительно ей -и мрачно усмехнулся: «… а поскольку в таких случаях экзорцизм бессилен, то приходится применять нулевой вариант. И тогда твой опыт ответки римлянам приходится очень и очень кстати…»

Она кивнула: «До меня у Баронессы не было никого с таким опытом… да и с тех пор так и не появился никто. Поэтому она меня и спасла… и взяла на службу…»

«Решением еврейского вопроса заниматься не приходилось?» – осведомился профессор. Уже догадываясь, каким будет ответ.

Будика кивнула: «Все три раза…». Во время трёх иудейских войн. Грустно (даже мрачно) вздохнула – и бесстрастно продолжила:

«После всего того ужаса, который со мной случился… и который творила я, у меня всё выгорело внутри. Дочери погибли в той бойне; римлянам я отомстила, убив полсотни тысяч; разрушив их инфраструктуру и остановив их экспансию… да и вообще именно моё восстание стало началом конца их империи, хотя она и продержалась ещё четыре столетия…»

Сделала небольшую паузу – и спокойно продолжила:

«Я всё равно ничего толком не умела, кроме как убивать… тысячами, поэтому была даже рада такой работе. Я никогда даже не пыталась осмыслить приказы, которые мне отдавала Баронесса – я просто их выполняла. Убивая кого надо и сколько надо… пусть и чужими руками, как правило…»

«Даже римскими» – задумчиво констатировал Бёме. «Даже римскими» – эхом подтвердила Будика. И пожала плечами:  

«После того, как я им отомстила… нет, я их не простила, конечно – просто ничего уже не чувствовала. Поэтому и спала со всеми римскими лицами, принимавшими окончательное решение по еврейскому вопросу… и делала в постели всё, что они хотели – благо Лилит… это настоящее имя Баронессы… меня научила… многому. Делать больно вот только себе не позволяла – впрочем, они чувствовали, что это чревато… летальным исходом…»

«А в постели им грамотно нашёптывало на ушко, что и как нужно сделать, чтобы решить еврейский вопрос?» – усмехнулся профессор.

Она кивнула – и объяснила: «Я никогда не была юдофобкой – я о существовании евреев узнала только месяцы спустя после своего спасения. Лилит сказала мне, что нужно уничтожить столько-то евреев для спасения человечества и что я должна это сделать руками римлян – я и сделала. Не задаваясь вопросом, права она или нет – мне было совершенно всё равно… и до сих пор всё равно…»

У него сразу возникло подозрение, что она переспала и со всеми соответствующими лицами в Третьем рейхе… но получать подтверждение не стал. Слишком уж инфернальная была эта особа. Она неожиданно снова представилась:

«Ныне я Брианна Фергус»  

«Почему Брианна?» – удивился профессор. Она улыбнулась: «Это кельтское имя – означает сильная, могущественная женщина»

«А Фергус?». Будика вздохнула: «В переводе с гэльского означает вождь, лидер, командующий войском…». «Понятно» – усмехнулся он.

И задал экзистенциальный вопрос: «Как вы с Жанной…». Он запнулся?

«Застряли во времени?» – улыбнулась Будика. Он кивнул. Она вздохнула:

«Это называется Преображение… очень приятный и красивый ритуал; напоминает ритуал конфирмации в католичестве… если твоя работа устроит Баронессу, ты тоже его пройдёшь…»

Он сразу понял, зачем ему сообщили о существовании застрявших во времени. С таким стимулом он лично всех евреев Европы перестреляет…

Она снова вздохнула – и предсказуемо объявила: «Почти два тысячелетия назад я выполняла поручение почти аналогичное тому, которое тебе дал Гиммлер. Неудачно… но тогда не было современных технологий массовой обработки… и технологий сыска…». Сделала небольшую паузу – и продолжила:

«Я расскажу тебе, что я обнаружила во время трёх Иудейских войн; что узнала позднее… это даст тебе необходимую стартовую площадку… но строить на нём фабрику смерти – в широком смысле – ты будешь уже сам…»

Он кивнул. Будика глубоко вздохнула – и начала свой рассказ.

Акция Молох. Очищение

22 июня 1941 года

Эглининкай, оккупированная вермахтом территория Литвы

Эглининкай – небольшой (чуть более десяти тысяч жителей), но совершенно уникальный городок. Самый южный город Северной Европы – и один из самых мистических.

Долина Райгардас, расположенная недалеко от города, окутана тайнами и легендами. Это место, где, согласно преданиям, когда-то стоял процветающий город Райгардас, разрушенный грозным богом Пяркунасом за чрезмерные празднования и пиршества его жителей.

Говорят, что город провалился под землю, и с тех пор из-под земли доносятся звуки колокола проклятых, ищущих выход из подземного мира. Этот выход завален Чёртовым камнем, расположенным на краю долины Швяндубре.

Солёные воды города (это всемирно известный курорт), как утверждает легенда, — это слёзы обречённых душ. Долина Райгардас — место, где тонкая грань между мирами богов и людей, а её мистическая атмосфера идеально подходит для медитаций, получения знаний и внутреннего самоанализа.

22 июня 1941 года Эглининкай находился в считанных километрах от границы ныне Великогерманского рейха. И потому танки вермахта вкатились в него менее, чем через полчаса после начала Операции Барбаросса, после чего немедленно устремились вглубь территории СССР.

Оставив лишь минимальный – менее взвода – гарнизон; ибо полностью доверяли своим местным союзникам из Lietuvos Aktyvistų Frontas – Литовского фронта активистов (ЛАФ). Которые немедленно взяли город под свой контроль.

Начальник городского отделения ЛАФ (командир роты) 28-летний Юозас Васарис в прошлом был кадровым сотрудником Полиции государственной безопасности Литвы и потому в конспирации разбирался несравнимо лучше своих соратников.

Благодаря этому Июньская депортация 1941 года, которая нанесла тяжелейший удар по Вильнюсскому ЛАФ (НКВД арестовало ключевых командиров и около 300 офицеров), обошла его людей стороной. В результате вся его рота была в полном составе готова к выполнению боевых задач.

ЛАФ был создан в ноябре 1940 года в Берлине. Его отцом-основателем был дипломат Казис Шкирпа, в момент присоединения Литвы к СССР занимавший пост посла Литвы в Германии.

В прошлом кадровый офицер, причём национальный герой независимой Литвы – именно он в первый день 1919 года поднял литовский триколор над башней Гедимина в Вильнюсе. После чего успешно воевал за независимость своей родины со всеми, кто на неё покушался: с Красной Армией, Западной добровольческой армией и с польской армией.

Был депутатом Учредительного Сейма Литвы, затем перешёл на военную службу: был начальником II отдела Генерального Штаба, лектором Высших офицерских курсов, преподавателем Военного училища в Каунасе. В 1926 г. был назначен начальником Генерального штаба… в общем, в военном деле разбирался.

ЛАФ (и лично Юозас Васарис – ибо граница СССР была, скажем так, вполне проходимая) тесно сотрудничал и с абвером, и с РСХА (СД и гестапо), поэтому он был в курсе и создания эйнзацгрупп и их задач по «умиротворению» оккупированных территорий СССР.

Умиротворению путём ликвидации всех потенциальных угроз безопасности оккупантов: сотрудников НКВД, советских партийных и госчиновников, коммунистов и комсомольцев, политработников РККА… и евреев. Физической ликвидации путём расстреляния пулями.

Поскольку захватывать власть в городе уже не было необходимости (вермахт преподнёс её на блюдечке Юозасу и его сторонникам), они приступили… правильно, к умиротворению (он, правда, предпочитал использовать другой термин – Очищение). Очищение Литвы от оккупантов и предателей… и евреев.

И потому, надев белые повязки – именно поэтому их впоследствии и прозвали «белоповязочниками» с буквами TDA (Tautinio Darbo Apsaugos batalionas – Национальный трудовой охранный батальон, военное крыло ЛАФ), приступили к отработке списка потенциальных угроз миру и спокойствию в новой Литве.

Начали с соседки Юозаса – 18-летней комсомолки Марите. Её в пять утра, выволокли из постели (двери в дома в Эглининкае не запирались даже на ночь по причине отсутствия грабителей), и вывели во двор.

После чего Юозас, ничего не объясняя, повернул её спиной к себе и выстрелил ей в голову из малокалиберного Маузера 1910 (отец привёз с Великой войны). Пришедшим в неописуемый ужас родителям девушки он спокойно объяснил:

«Сами виноваты… воспитали проститутку, которая продала родину за большевистские сребреники…». И плюнул на землю: «Сами закопаете ваше отродье… подальше – на кладбище похоронить это дерьмо я не позволю…»

По идее её нужно было со всеми остальными… но Юозасу не терпелось как можно быстрее начать очищение его родного и горячо любимого города и страны. Его соратники полностью его в этом поддержали.

Полный комплект (эвакуироваться, понятное дело, никто не успел) был собран в считанные часы – ещё до полудня. Пятьдесят три человека обоего пола в возрасте от 14 (младшая комсомолочка) до 63 (секретарь горкома компартии) лет были сначала заперты в сарае на заброшенном складе ещё времён Великой войны, после чего препровождены – благо идти было всего полкилометра – к котловану неподалёку от озера Мяргялю Акис («Девичьи Очи»).

Котловану, который после возведения в нём ДОТа должен был стать частью 48-го Алитусского укреплённый района РККА. И потому частью Линии Молотова – грандиознейшей операции дезинформации по прикрытию Операции Гроза – сталинского «освободительного похода в Европу». Который должен был начаться на следующий день – 23 июня…  однако Гитлер Сталина опередил лишь чуть более чем на сутки (хвала Роланду фон Таубе).

Цель строительства Линии Молотова (началось в 1940 году, через несколько месяцев после оккупации Красной Армией Восточной Польши), была вовсе не защита СССР от вторжения вермахта. А создание у последнего иллюзии, что СССР готовится только и исключительно к обороне собственных границ – а о наступлении даже и не думает.

Поэтому совершенно неудивительно, что эта оборонительная линия (к 22 июня 1941 года готовая не более, чем на одну пятую), не сыграла сколько-нибудь значительной роли в ходе приграничных сражений… мягко говоря.  

Узлы обороны, которые были построены успели занять советские войска, обходились и блокировались в первые же дни Операции Барбаросса, а затем уничтожались штурмовыми группами вермахта (в основном огнемётчиками).

Даже уже построенные укрепления Алитусского укрепрайона вермахт попросту не заметил, ибо бойцы Красной Армии их даже не успели занять (так РККА готовилась к обороне). Да хоть бы и заняли – полностью боеготовых оборонительных сооружений в укрепрайоне всё равно не было.

Подлежавших ликвидации разместили на поляне перед котлованом, после чего Юозас чеканно-командирским голосом приказал: «Всем раздеться догола…»

Секретарь горкома возмутился… что было очень большой ошибкой. Ибо лейтенант Арунас Акелайтис тут же проломил ему голову предусмотрительно прихваченным с собой ломом. Это возымело действие – остальные разделись догола по-военному быстро.

Юозас отдал следующий приказ: «Первая группа из тринадцати человек подходит к краю котлована, выстраивается в шеренгу плечом к плечу лицом к котловану. Потом следующая – без команды… и так далее…»

В данном случае в прямом смысле против лома не было приёма… поэтому приговорённые покорно выполнили приказ. Боевики ЛАФ (точнее, TDA) вскинули к плечам трофейные мосинки, добытые в оружейке местной милиции, грянул залп …, и чёртова дюжина предателей и оккупантов (некоторые были пришлыми) отправилась ко всем чертям, на дно котлована.

После того, как за ними быстрым шагом последовала вторая группа голых мужчин и женщин, 14-летняя Нийоле (тоже абсолютно голая) грустно спросила:

«И меня тоже… я ведь ещё ребёнок совсем…». Юозас пожал плечами:

«Раньше надо было думать… когда родину продавала слугам Дьявола…»

Девушка заплакала… но покорно пошла на край котлована со следующей партией. И была расстреляна со всеми остальными комсомольцами (обоего пола).

После того, как четвёртая партия отправилась на дно котлована, Юозас приказал пригнанным на место казни крепким молодым евреям: «Сначала негашёной известью, потом только землёй… нам только эпидемии тут не хватает…»

Ибо жара стояла просто чудовищная. Когда они приступили к работе, лейтенант Акелайтис осторожно предложил: «Надо бы и этих тоже… туда же…»

Капитан Васарис покачал головой: «Их слишком много… почти тысяча человек. Самим нам не справиться… надо с освободителями договариваться…»

По неясной причине (обычно с этим проблем не было) договориться не получилось. В середине июля оккупационная администрация приказала всем евреям города и близлежащих деревень в пятидневный срок переселиться в гетто, под которое был выделен квартал на самой окраине города.

При переселении в указанный короткий срок основную часть вещей евреям пришлось бросить. Узников разместили в невыносимой тесноте в нескольких заброшенных бараках и использовали на принудительных работах. Заграждение вокруг гетто евреев заставили строить самим.

Евреям под страхом смерти было приказано носить отличительные нашивки в виде шестиугольных звезд (обычное дело). Порядок внутри гетто охраняла еврейская полиция, которую по приказу оккупантов организовал юденрат.

В конце сентября 1941 года от юденрата потребовали «контрибуцию» в 40 тысяч рейхсмарок под угрозой ареста всех членов юденрата, и каждая семья в гетто собрала сколько смогла, чтобы отвести угрозу.

15 мая 1942 года евреям объявили, что их переселяют в бараки, находящиеся между городом и ближайшей деревней. В новом гетто теснота была ещё большей, чем в прежнем.

В конце июля 1942 года немцы арестовали 12 евреев — представителей городской интеллигенции (врачей, директоров санаториев, учителей) и передали людям капитана Васариса. К огромному удовольствию последних, которые вывели их за город и расстреляли у заброшенной траншеи – где и закопали. Затем там же расстреляли ещё шесть евреев.

Утром второго ноября 1942 года гетто окружили немцы и литовские полицейские во главе с Юозасом Васарисом. Евреев (около 800 человек) собрали на площади перед юденратом и под конвоем немцев и литовских полицейских отвели на железнодорожную станцию, где отправили на поезде в транзитный лагерь в Колбасино в Гродненском районе оккупированной Белоруссии.

Несколько молодых евреев смогли сбежать по дороге и скрыться в лесу, но впоследствии большинство из них были выданы немцам литовским крестьянином из близлежащей деревни.

В Колбасино евреи жили в траншеях, вырытых прямо в земле, и умирали от холода, голода, жажды, болезней и побоев. Через две недели их вместе с евреями из других гетто вывезли в лагерь смерти Треблинка и убили в газовых камерах.

Акция Молох. Убытие по первой категории

Совершенно секретно. Документ Аусланд-СД

Личному помощнику рейхсфюрера СС оберфюреру СС графу фон Шёнингу

Тема: Расстрелы заключённых в тюрьмах НКВД в июне-июле 1941 года

Дата: 12 июля 1941 года

Автор документа: СС-оберштурмфюрер Гельмут Сарториус

———————————————————————————————-

Захваченные документы НКВД/НКГБ и допросы сотрудников этих советских (в данном случае в прямом смысле карательных ведомств) дают возможность установить достаточно полную картину массовых расстрелов заключённых советскими карателями в первые две недели Операции Барбаросса.

Официальным основанием для начала продолжавшихся две недели серийным массовых убийств (если называть вещи своими именами), стал (как ни странно, даже не секретный, поэтому было захвачено множество копий) приказ наркома госбезопасности СССР Меркулова № 2445/М от 23 июня 1941 года.

Что занятно (и характерно), драматурга – в 1927 году он написал пьесу о борьбе американских революционеров (в реальности бандитов – пробы ставить негде).

Народным комиссарам госбезопасности Украины, Белоруссии, Латвии, Литвы, Эстонии; начальникам УНКГБ Петрозаводска, Мурманска, Ленинграда

Предлагаю Вам:

1. Проработать вопрос о вывозе подавляющего числа арестованных, числящихся за НКГБ, НКВД, судом и прокуратурой. Сообщите общее количество имеющихся у Вас арестованных, с указанием — сколько, за какими органами числится и какое количество арестованных, по-Вашему, следует вывезти.

Арестованные будут вывезены в центральные и восточные районы СССР. Учтите, что вместе с арестованными будет направлено некоторое количество Ваших работников для ведения следствия по делам арестованных по новому месту их нахождения.

2. Примите меры к отбору из числа архивных дел наиболее важных, которые также должны быть Вами направлены в Москву, в адрес 1-го спец. отдела НКВД СССР.

3. Рассмотрите дела на всех имеющихся у Вас арестованных органами НКГБ и составьте списки на тех, которых Вы считаете целесообразным расстрелять.

В списках укажите имя, отчество, фамилию, год рождения, последнюю должность или место работы перед арестом, а также краткое содержание обвинения, с указанием сознался ли арестованный. Указанные списки вышлите не позднее 23 июля.

Народный комиссар госбезопасности СССР Меркулов

23 июня 1941 г. № 2445/М

Москва

Приказ до крайности неумный – ибо массовая эвакуация десятков тысяч заключённых (были эвакуированы 272 тюрьмы, в которых содержалось 141 527 человек) резко усложнила и без того донельзя хаотичную логистику РККА и немало поспособствовала катастрофическому разгрому Красной Армии в первые дни и недели войны.

Именно поэтому в время Операции Вайсс, польское правительство приняло решение освободить всех без исключения политзаключённых в польских тюрьмах в приграничных районах («пусть у оккупантов голова болит»). И даже предупреждали о том, что двигаться нужно исключительно на восток, поскольку в прифронтовой зоне бывших узников могут и расстрелять… ненароком.

Этот приказ был дополнен директивой наркома внутренних дел Берии, который 24 июня 1941 года нарком внутренних дел Лаврентий Берия приказал региональным управлениям НКВД расстрелять всех политических заключенных, содержащихся в западных регионах СССР, эвакуация которых вглубь страны была невозможна.

Согласно приказу Берии, осужденные за «контрреволюционную деятельность», «антисоветскую деятельность», саботаж и подрывную деятельность, а также подследственные политзаключенные должны были быть казнены.

Это тоже было неумное решение – ибо массовое бессудное («в административном порядке») убийство радикально усилило поддержку оккупационной армии и администрации на территории Украины, Белоруссии, Литвы, Латвии и Эстонии. Что нанесло СССР несопоставимо больший ущерб чем переход на сторону оккупантов даже всех заключённых (если бы их выпустили на свободу).

А также резко упростило задачу РСХА по организации еврейских погромов на тех же территориях, что привело к десяткам тысяч жертв среди евреев (в первую очередь, мужчин – хотя и женщин, и детей). Впрочем, судьба евреев на оккупированной территории – учитывая крайний антисемитизм Сталина и советского руководства (после Большой чистки) их совершенно не беспокоила.

Причина решения упорно цепляться за каждого заключённого чисто психологическая: Сталин любит, чтобы его подручные его между собой называли Хозяин. Не только Хозяин земли Русской, коим официально (во время переписи населения) объявил себя Николай II (Сталин, по сути, красный император), но и хозяин всех граждан СССР.

Которые являются его собственностью; а он (как любой рабовладелец), категорически не хочет отдавать её… другому рабовладельцу (коим он считает фюрера). Поэтому заключённые должны были быть либо эвакуированы вглубь СССР… либо убиты.

Поскольку значительная часть тел расстрелянных была захоронена тайно, невозможно точно установить общее число убитых заключённых. По оценкам представителей ОУН-УПА, на территории Западной Украины убито до 24 тысяч человек (по другим оценкам – около 30 тысяч); примерно столько же было убито и в Белоруссии. В Литве, Латвии и Эстонии в общей сложности убито до 500 человек. В общей сложности, каждый третий заключённый был расстрелян.

Самым кошмарным – и самым масштабным – был расстрел во Львове. В самом Львове было три тюрьмы: № 1 — на Лонцкого, № 2 — Замарстыновская и № 4 — Бригидки.

Тюрьма № 3 находилась в замке города Золочева, что около семидесяти километров от Львова — сюда отправляли заключенных, когда львовские тюрьмы были переполнены (а они были переполнены: в тюрьме на Лонцкого при лимите в 1500 человек находились 3 638 заключенных).

В целом, в тюрьмах Львовщины по состоянию на 22 июня 1941 года было 5424 заключенных. Большинству инкриминировали преступления по статье 54 уголовного кодекса РСФСР («контрреволюционную деятельность»).

Согласно «Плану эвакуации» (приложению к приказу Меркулова), согласно которому депортации из Львовской области подлежало 5 000 арестантов. Для этого выделялось 204 вагона.

Согласно инструкции НКВД СССР от 29 декабря 1939 года, один вагон эшелона вмещал тридцать депортированных лиц; следовательно, указанных вагонов хватало бы на эвакуацию 6800 заключенных. Однако эвакуировали только 1822 из 5 000 запланированных (424, видимо, намеревались расстрелять).

3602 человека остались в тюрьмах Львова. Куда делись эшелоны — неясно… впрочем, стараниями в первую очередь люфтваффе на железных дорогах в приграничных районах царил такой лютый бардак, что ничего удивительного.

Массовые убийства начались уже 22 июня — были расстреляны приговоренные к смертной казни. Из промежуточного отчета начальника тюремного отделения УНКВД Львовской области Лермана известно, что по состоянию на 24 июня в тюрьмах Львова и Золочева было расстреляно 2072 человека.

26 июня власти утвердили расстрельные списки, согласно которым еще 2068 человек подлежали уничтожению. Их убили в течение 24-28 июня. Таким образом во Львовской области было расстреляно 4140 заключенных – на 538 больше списочного состава. Ничего удивительного – обезумевшие от страха чекисты хватали на улице кого получится – и тут же убивали.

В большинстве случаев даже не оглашали обвинений, однако уверенно называли причастными к ОУН, шпионами, диверсантами…  кем угодно — то есть лицами, которые подлежат расстрелу в административном порядке, без суда.

Сначала применяли привычную для НКВД практику: индивидуально, в камере смертников, выстрел в затылок. Когда приближался фронт, а планы не были выполнены — расстреливали массово: сгоняли заключенных в камеры подвалов и через дверцу для передачи пищи стреляли из автоматического оружия.

Окошко открывалось — и узник, вместо еды для поддержания жизни, видел орудие убийства… последнее, что он или она видели в жизни). А в последние часы — бросали в камеры осколочные гранаты. Или открывали двери камер; заключенные выходили в коридор, думая, что их отпускают, и в этот момент их расстреливали из автоматического оружия.

Тела вывозили грузовиками и хоронили в тайных могилах. Однако перед самым приходом вермахта чекисты, спеша, хоронили убитых во дворах и подвалах тюрем.

После ухода РККА и вступления вермахта были обнаружены горы трупов в тюремных дворах и подвалах. Сотни семей разыскивали тела своих близких среди убитых (многие так и не были опознаны). То, что они увидели, повергало в ужас: братские могилы, камеры-склепы, заваленные изуродованными телами.

Камеры были набиты жутко изувеченными людьми… чтобы пробраться из одной камеры в другую, нужно было перелезать через гору трупов. Некоторые такие камеры пришлось замуровать, чтобы избежать эпидемии.

Кроме того, происходило массовое убийство эвакуированных заключенных в центрально-восточных областях Украины — в пересыльных тюрьмах Умани, Киева и Харькова.

Эти города были так называемыми промежуточными пунктами этапирования, где происходило перемешивание заключенных, чтобы избежать восстаний и массовых побегов во время депортации.

В Умани профессионалы работали. Выводили по пять человек, концами веревок вязали руки, потом в подвал. Выстрелы в затылок, жертвы едва успевали сообразить, что их сейчас убьют.

Пока выносили убитых, готовили следующую пятерку – как на конвейере, если только можно такое о людях сказать. Но хотя бы таких мучений не испытывали убиваемые как при расстрелах в тюрьмах.

Ещё одним жутким убийством был расстрел в Тарнополе, в тюрьмах которого на 22 июня находилось 1790 заключенных.

Некоторые из политзаключенных НКВД были убиты на месте. О резне стало известно 3 июля, уже после эвакуации советских войск из Тарнополя. В это время жители города ворвались в тюрьму в поисках арестованных родственников и друзей. В подвале здания они обнаружили братскую могилу, засыпанную тонким слоем земли, и комнату, заполненную трупами.

Кроме того, во внутреннем дворе была обнаружена еще одна братская могила, которую НКВД попыталось замаскировать, засыпав землёй. Среди тел убитых заключенных были обнаружены тела десяти немецких солдат — трех горных стрелков и семи летчиков Люфтваффе — убитых после взятия в плен. Что, разумеется, является тяжким военным преступлением.

Согласно документам НКВД, было расстреляно 560 заключенных, а при конвоировании пешей колонны 18 человек были убиты «при попытке к бегству». Большинство жертв были украинцами.

Однако, среди убитых были и 25 членов польского Движения Сопротивления, в том числе их командир Чеслав Фрич. Все они были арестованы в начале июня 1941 года. Кроме того, были расстреляны восемь членов польской подпольной молодежной организации из Золочева, арестованных в конце ноября 1939 года.

В урочище Демьянов Лаз под Ивано-Франковском в конце июня 1941 года было вывезено и расстреляно около 600 человек. В селе Лоев, откопали одну большую яму с замученным нашими людьми, среди которых были женщины и мужчины всех возрастов, у всех были проломлены черепа.

С начала 1940-го года советская власть на Волыни начала массовые депортации, аресты, убийства. В Луцк свозили «неугодных» со всех уголков Волыни. По состоянию на 10 июня 1941 года в Луцкой тюрьме содержались 2117 заключенных.

Среди них патриотически настроенная молодежь, активисты Организации украинских националистов, священнослужители, представители научной и творческой интеллигенции.

23 июня 1941 года в связи с боевыми действиями на территории Луцка из-под стражи были освобождены малолетки и осужденные за малозначительные преступления, всего 84 человека; остальные заключенные численностью около 2000 человек были расстреляны на территории Луцкой тюрьмы.

Около 900 трупов были закопаны, а места расстрела и захоронения были политы керосином, выжжены и засыпаны известью. Некоторую часть узников не успели расстрелять.

Вошедшим на территорию тюрьмы военнослужащим вермахта открылась жуткая картина. Огромный двор был застелен горами трупов, в большинстве – разорванные тела, оторванные руки и ноги.

Длинная стена двухэтажного крыла – вся снизу вверх – забрызгана кровью, облеплена мозгами, человеческим мясом, на водосточных трубах висят кишки, под ногами – лужи крови …

Массовые расстрелы произошли в Станиславе – жертвами стали, по разным данным, от 1200 до 2500 заключенных.

На 10 июня 1941 в тюрьме Станислава насчитывалось 10 555 заключенных. В большинстве это были поляки и украинцы. Массовые расстрелы начались в самом конце июня. Расстреливали в тюремных подвалах или во внутреннем дворе.

На период казни они заводили автомобильные двигатели или пускали громкую музыку из мегафонов, чтобы заглушить хлопки выстрелов и предсмертные крики. Это средство оказалось эффективным, поскольку расправа стала достоянием гласности только после окончательной эвакуации советских чиновников.

Второго июля город заняли союзные вермахту венгерские подразделения. Жители тогда ринулись в тюрьму, надеясь, что они там найдут арестованных родственников и друзей.

На территории здания было найдены десятки расстрелянных тел.  Во дворе суда и в соседнем саду было дополнительно выявлено три братские могилы, заполненные несколькими слоями трупов.

Общие могилы также были найдены в Посиче (более 200 тел) и в Пасечной (три могилы с сотнями останков). В одной из камер работники НКВД замуровали заключенных живьем (увы, очень похоже на правду).

В Стрыйской тюрьме погибло более тысячи заключенных. Столько же – в Самборе. В Бережанах расстреляли 48 заключённых. В Остроге эвакуацией не озаботились – все 77 жертв были казнены 26-27 июня.

В Белоруссии одним из самых массовых расстрелов был Червенский расстрел. 4 июня были казнены 15 литовцев, приговоренных к смертной казни перед эвакуацией (среди них был Степонас Рустейка, министр внутренних дел Литвы в 1929—1934 годах).

25 июня сотрудники 42-й бригады НКВД пешим маршем отправили в Червень около 2000 заключённых. Во время этого «марша смерти» около 500 из них были казнены за то, что не успевали.

26 июня остальных заключённых поместили в Червенскую тюрьму. 27 июня белорусский НКВД получил телеграмму от Михаила Никольского, начальника тюремного отдела НКВД СССР, приказав оставить 400 заключённых в Червене, а остальных расстрелять.

Поскольку дела заключённых были уничтожены в результате бомбардировок Минска, охранники отобрали 400—750 заключённых фактически случайным образом. В ночь с 26 на 27 июня отобранных арестантов повели маршем из Червеня в сторону Бобруйска.

Первоначально сотрудники НКВД расстреливали тех, кто отставал. Затем в лесу, примерно в 1,5-2 км от Червеня, сотрудники НКВД организовали массовый расстрел. Всего спаслось около 200 человек из числа заключённых (90% погибли). По другим данным, было расстреляно 5 000 человек. По неподтверждённым данным, в Ошмянах было расстреляно 3 тысячи человек; столько же в Полоцке; в Минске же 18 тысяч… это были поляки, евреи, татары, литовцы…

Самая кошмарная бойня (вполне в духе НКВД) произошла в Залещиках (город в Чортковском районе Тернопольской области Украины). Пятого июля в Залещики прибыл состав с двумя или тремя опломбированными вагонами с заключёнными.

Скорее всего, их привезли из тюрем Чорткова и Коломыи. По надписям на вагонах (и голосам на польском языке, доносившимся из вагонов) свидетели сделали вывод, что среди заключённых были поляки.

Один из заключённых кричал, что их привезли из Чорткова, добавив, что за трёхдневный путь им ни разу не дали воды (ничего удивительного – их всё равно собирались расстрелять).

Вероятно, в транспорте также находились многочисленные заключённые украинской национальности (в основном парни и девушки) из Буковины, Львовщины, Тернопольщины и Ивано-Франковской области.

О дальнейшем ходе событий существуют разные версии. По одной из версий, вагоны загнали на железнодорожный мост через Днестр, а затем взорвали заложенную под ним взрывчатку.

Это маловероятно – ибо существовал приказ Меркулова о вывозе всех заключённых, если была такая возможность, а за самочинное уничтожение имущества Хозяина можно было поплатиться жизнью.

По другой версии, после взрыва моста (он был взорван задолго до прибытия вагонов с заключёнными) вагоны сбрасывали (сталкивали) в реку с помощью локомотива. После чего столкнули состав с цистернами-бензовозами, в результате чего Днестр загорелся по всей ширине. Это уже больше похоже на правду – ибо логика понятна: чтобы ни горючка, ни люди врагу не достались.

Ни один из заключённых не выжил. Число жертв остаётся неизвестным (по разным оценкам, от 700 до тысячи). После того, как союзные Германии венгерские войска вошли в Залещики, из Днестра было выловлено более трёхсот трупов… но многие тела могли уйти на дно или же их унесло течением.

22 июня в концлагере НКВД в Правенишкес (12 километров от Каунаса) находилось около 450 заключённых, большинство которых 26 июня были расстреляны военнослужащими Красной Армии. Части заключённых удалось спастись бегством.

Также были расстреляны охрана лагеря и члены их семей, в том числе 8 женщин, жён надзирателей. Тела были захоронены 29 июня на территории лагеря. Среди выживших был Пранас Матюкас, до войны работавший печатником, а впоследствии вступивший в TDA – Национальный трудовой охранный батальон («белоповязочники»).

В составе которого он принял активное участие в расстреле евреев. Когда наблюдавший за процессом оберштурмфюрер Эйнзацгруппы А спросил его: «Почему ты убиваешь евреев?», Пранас ответил: «Потому что в 1941 году в Правенишкесе меня вытащили едва живого из горы трупов. Среди стрелявших в нас большинство были евреи…».

Что вполне могло быть правдой – после оккупации Литвы Красной Армией литовские евреи толпами повалили на службу к Советам… в том числе и в НКВД.

Однако самая кошмарная бойня в Литве имело место в Райняйском лесу. В то время в Тельшяйской тюрьме содержалось 162 заключенных, 76 из которых были политическими заключенными, допрошенными НКГБ.

Начальник тюрьмы коллаборант Вайткус планировал вывезти всех заключенных, но план провалился, так как местные руководители КПСС, НКВД и НКГБ бежали из города (обычное дело при драпе Советов), не оставив транспорта.

24 июня утром тюрьму окружили красноармейцы во главе с Донцовым, назвавшимся майором РККА (считается, что он был командиром части 123-й дивизии 8-й армии СССР). Дальнейшую подготовительную работу возглавил заместитель начальника Кретингского уезда НКГБ подполковник Ермолаев.

Начальник Тельшяйского уездного управления НКГБ (ещё один коллаборант) Пятрас Расланас; его заместитель подполковник Жданов; Компанец, начальник политического отдела 8-й армии; и коллаборант Домас Роцюс, председатель Тельшяйского горисполкома, рассмотрели дела и официально утвердили смертные приговоры.

Заключенных вывели из камер в караульное помещение, где им связали руки, заткнули рты кляпами и забросили в грузовики. На рассвете 25 июня машины с заключенными повернули в сторону Луоке, в Райняйский лес.

Во время казни были приняты меры, чтобы не было слышно криков жертв: были включены двигатели автомобилей и выставлена охрана. Ибо перед казнью заключенных подвергали жестоким пыткам.

Сжигали на костре, пытали электрическим током, ошпаривали кипятком и капустой, избивали розгами и кололи штыками (от неожиданного удара вермахта – РККА готовилась к совсем иной войне – у краснопёрых явно снесло крышу).

У многих несчастных были отрезаны гениталии, носы и языки, выколоты глаза, содрана кожа и проломлены черепа. Только десять заключенных были «просто расстреляны» – остальные замучены с нечеловеческой жестокостью. Всего в лесу погибло 73 человека, еще трое были застрелены при попытке к бегству в районе деревни Джюгиненай Тельшяйского уезда.

26 июня утром сотрудник восстановленного муниципалитета Тельшяй обнаружил на месте расправы орудия пыток: трактор, электрогенераторы, 3 автомобильных двигателя и остатки костра.

28 июня были обнаружено четыре ямы с жертвами. Останки 65 мучеников были захоронены на старом городском кладбище Тельшяй, а останки 10 человек были захоронены их родственниками в других местах.

В медицинском заключении доктора Леонардаса Плехавичуса, подробно описаны следы пыток всех жертв. Есть у меня сильное подозрение, что были и другие чудовищные преступления Советов в Литве… просто в других случаях им удалось замести следы.

Массовые убийства были совершены и в Эстонии: в ночь с 8 на 9 июля 1941 года в тюрьме города Тарту было расстреляно 192 человека из числа задержанных с начала военных действий. В Лихула — 6, в Хаапсалу — 11, в Вильянди — 11, в Печорах — 6 человек.

Общее число убитых НКВД сложно оценить ещё и потому, что в административном порядке расстреливались не только заключённые тюрем, но и помещённые в изоляторы временного содержания… да за что угодно. Характерный пример – рижский расстрел.

Размашистая резолюция наркома государственной безопасности Латвийской ССР капитана госбезопасности (эквивалент армейского подполковника) Шустина на списке содержащихся в ИВС, датированная 26 июня 1941 года: «Ввиду социальной опасности всех расстрелять».

Так кого же и за что приговорила тогда к смерти «тройка» в составе наркома ГБ, председателя военного трибунала войск НКВД Латвийской ССР военюриста 2-го ранга Солдатикова и помощника военного прокурора по следственным делам Прибалтийского военного округа военюриста 2-го ранга Солнцева?

Последний из приговоренных пронумерован цифрой 78, хотя реально людей в том списке больше: под некоторыми номерами записано сразу по несколько человек. Так, например, под № 36 записано сразу шесть человек.

В чем их преступление? Как гласит запись в графе «Сущность обвинения», указанные лица «во время бомбардировки гор. Риги по договоренности световыми сигналами указывали объекты бомбардировки».

По договоренности, надо полагать, не столько друг с другом, сколько с нами – иначе как еще пилоты люфтваффе поймут, что именно им надо бомбить в такой незнакомой Риге, да?

Правда, как именно обвиняемые подавали те «световые сигналы», что это были за сигналы и как ими можно было указать на конкретные объекты, так и не сказано.

Да и как представить себе это «целеуказание»: они, что, бегали по рижским крышам с карманными фонариками, раскладывали там же костры, пускали зеленую ракету или просто махали зажженными спичками из окон своих квартир? В надежде, что лётчики не только засекут эти шаманские сигналы и пляски, но еще и правильно поймут их?!

Вот только какой мог быть прок в тех сигналах, даже если они и были, коли пилоты люфтваффе видеть их не могли в принципе: наша авиация бомбила Ригу с достаточно больших высот и в дневное время.

К тому же, знаете ли, как-то трудно себе представить, что немецким самолетам радостно сигнализировал человек с таким «говорящим» именем, как Яцен Абрамович Коган.

С другими фигурантами этого обширного списка нелепостей тоже хватает. Под № 35 в списке значится Фогельманис Николай Яковлевич:

«Офицер старой царской армии. 23/VI развел костер в своем дворе и тем способствовал попаданием бомб немецкой авиации, тем способствовал разрушение объектов. 1919 году добровольно вступил в Латвийскую армию и занимал большие руководящие посты. Последний чин – полковник».

В данном случае лучше именовать фигуранта чуть иначе: не Фогельманис, а Фогельман. Судя по архивным документам, в прошлом это боевой офицер Русской армии, даже героический.

В 1915 году поручик 29 й артиллерийской бригады Николай Яковлевич Фогельман награжден Георгиевским оружием (или, как его именовали прежде, Золотым оружием «За храбрость»).

Заслужить такую награду было весьма непросто, в особенности артиллеристу: это уж надо было действительно отличиться, причем в бою ближнем, а то и рукопашном.

Поручик Фогельман отличился – в жестоких боях за Восточную Пруссию, где и был тяжело ранен. Теперь нам предлагают поверить, что этот офицер с огромным боевым опытом во время немецкого налета жег костер во дворе своего дома, чтобы, видимо, немецкие летчики точнее отбомбились по его дому?

При этом, как значится в документе, «обвинение по статье 58–13 УК доказано». Вот только пресловутая статья 58–13 касалась действий лишь «против рабочего класса и революционного движения при царском строе»! Проще говоря, кавалера Георгиевского оружия расстреляли только потому, что он был офицером…

Под № 38 значится Валескалнс Вальдемар Петрович, который, если верить обвинению, тоже вовсю сигналил немецким самолетам: «25/VI из своей квартиры подавал световые сигналы фашистской авиации и способствовал бомбардировке объектов».

Как можно сигналить самолетам из окна своей квартиры, способствуя тем бомбардировке, загадка – свечкой, наверное, махал?

Номер 39, Кейданс Рихард Янович: «По объективным данным 23 июня 1941 г. после 24 часов с возвышенности вел наблюдение за воздухом и как видно по обстоятельствам дела стремился направить фашистскую авиацию на промышленные объекты».

Чем и как «стремился», не сказано, тем паче, ночь с 23 на 24 июня 1941 года люфтваффе Ригу вообще не бомбило, а днем 24 июня совершила налет на мост через Западную Двину и Рижский аэродром. Кого тогда «направлял» Ричард Янович ночью с возвышенности, «по объективным данным», и как?

Обнаружили чекисты и «семейный подряд» в этом «сигнальном деле». В частности, № № 64–65 – Трубексы: Нисонс Моисеевич и Дина Моисеевна (евреи на добровольной службе люфтваффе… какого зелья накачались чекисты???).

Как записано в обвинительном резюме, оба «изменяли родине». Нисонс Моисеевич «в ущерб военной мощи СССР с периода вторжения немецких фашистов по день ареста оказывал немецким самолетам содействие, шпионского характера, передавал световые сигналы разных цветов».

А Дина Моисеевна «по день ее ареста оказывала вражеским самолетам содействие шпионского характера, путем передачи разных световых сигналов». Признаюсь, никакого полета фантазии не хватит, чтобы представить, как евреи (!!!) Трубексы оказывают «содействие шпионского характера» пилотам нацистской авиации!

Были, разумеется, враги и пострашнее «сигнальщиков». Например, Антон Андреевич Меренс, который «22 июня на улицах Риги кричал «Да здравствует Гитлер» и тем призывал антисоветских лиц на оказание помощи Гитлеру…».

Вероника Якубовская: «…22 июня 1941 года вырезала из бумаги буквы, обозначающие приветствие Гитлеру и призыв к нему о помощи, и наклеила их на окна своей квартиры». Как такую не расстрелять? Вот 26 июня 1941 года нарком госбезопасности Латвийской ССР и подписал этот расстрельный список…

К тому времени война полыхала пятый день, оборонявшие Прибалтику советские войска истекали кровью, вермахт рвался к Риге – до ее падения оставалось четыре дня. Местные жители уже стреляли в спину советским солдатам.

Да вот только на врагов реальных у чекистов, как водится, времени не было, зато его с лихвой оказалось на поимку и расстрел тех, кто не слишком крепко держал язык за зубами или «приманивал» люфтваффе, куря в окне своей квартиры.

В реальности рижские расстрелы последней недели июня вряд ли можно рассматривать в отрыве от грандиозной спецоперации, которую органы госбезопасности провели еще 14 июня 1941 года.

Тогда из Латвии было депортировано свыше 15 тысяч человек. Расстреляв арестантов, которых не успевали вывезти, чекисты, сверкая пятками, стремительно бежали из Латвии.

Согласно показаниям свидетелей, среди участников расстрелов (в том числе, сдери убийц), были евреи… однако сколько их было и насколько значительную роль они играли, не представляется возможным.

Акция Молох. Доктор химических наук

Хаим Евзорович Вейцман родился 27 ноября 1874 года в селении Мотоль (Мотыли) около Пинска в Российской империи (впоследствии село вошло в состав Белорусской ССР).

Он был третьим из 15 детей в семье торговца лесом. С четырех до одиннадцати лет он посещал хедер (традиционную еврейскую религиозную начальную школу), где также выучил иврит.

В возрасте 11 лет он поступил в среднюю школу в Пинске, где проявил способности к естественным наукам, особенно к химии. Находясь в Пинске, он стал активным участником прото-сионистского движения «Ховевей Сион».

В 1892 году он окончил школу с отличием – и сразу же уехал в Германию изучать химию в Высшей технической школе в Дармштадте. Чтобы заработать на жизнь, он работал учителем иврита в ортодоксальной еврейской школе-интернате. В 1894 году он переехал в Берлин, чтобы учиться в Высшей технической школе Берлина.

В Берлине, он присоединился к кругу сионистских интеллектуалов. В 1897 году он переехал в Швейцарию, чтобы завершить обучение во Фрибургском университете. В 1898 году он принял участие во Втором сионистском конгрессе в Базеле.

В том же году он обручился с Софией Гетцовой. Гецова и Вейцман были вместе четыре года, прежде чем Вейцман, у которого в 1900 году завязались романтические отношения с Верой Хацман, признался Гецовой, что встречается с другой женщиной.  Он не говорил родным, что уходит от Гецовой, до 1903 года.

Его сокурсники устроили шуточный суд и постановили, что Вейцман должен сдержать обещание и жениться на Гецовой, даже если потом разведется с ней.  Вейцман проигнорировал их вердикт.

В 1899 году он получил докторскую степень в области органической химии. В том же году он поступил на кафедру органической химии Женевского университета. В 1901 году он был назначен ассистентом преподавателя в Женевском университете.

В 1904 году он переехал в Великобританию, чтобы преподавать на химическом факультете Манчестерского университета в должности старшего преподавателя. В 1905 году он начал работать в компании Clayton Aniline, директор которой Чарльз Дрейфус познакомил его с Артуром Бальфуром, занимавшим в то время пост премьер-министра Великобритании.

В 1910 году, когда министр внутренних дел Уинстон Черчилль подписал документы о предоставлении Вейцману британского гражданства (очень даже было за что – он получил более ста патентов).

Во время работы преподавателем в Манчестерском университете он прославился тем, что открыл способ использования бактериальной ферментации для получения большого количества органических веществ.

Его считают основоположником промышленной ферментации. Он использовал бактерию Clostridium acetobutylicum для производства ацетона. Ацетон использовался при производстве кордита — взрывчатого вещества, необходимого для военных нужд союзников.

В начале 1916 года на шести британских винокуренных заводах, реквизированных для этих целей, началось промышленное производство ацетона. За время войны было произведено 30 000 тонн ацетона, хотя из-за нехватки кукурузы для получения необходимого для ферментации количества крахмала пришлось собирать конские каштаны по всей стране.

Важность работы Вейцмана обеспечила ему благосклонность британского правительства, что позволило ему получить доступ к членам кабинета министров и использовать это время для продвижения сионистских идей.

После кризиса с поставками снарядов в 1915 году во время Первой мировой войны Вейцман с 1916 по 1919 год был директором лабораторий Британского адмиралтейства.  В апреле 1918 года во главе Еврейской комиссии он отправился в Палестину, чтобы найти «редкие минералы» для нужд британской военной промышленности в районе Мёртвого моря. 

Приверженность Вейцмана идеям британского либерализма позволила Ллойду Джорджу, занимавшему пост министра по делам вооружений, заключить финансовую и промышленную сделку с компанией Imperial Chemical Industries (ICI), которая определила будущее сионистского государства. 

Параллельно Вейцман приступил к созданию научного института фундаментальных исследований недалеко от своего поместья в городе Реховот в Палестине. Вейцман видел большой потенциал в науке как в средстве достижения мира и процветания в этом регионе.

Благодаря его усилиям в 1934 году был создан Научно-исследовательский институт имени Даниэля Сиффа, который финансировался за счёт пожертвований Исраэля Сиффа в память о его покойном сыне.

Вейцман активно проводил исследования в лабораториях этого института, в основном в области органической химии. Он предложил пост директора института лауреату Нобелевской премии Фрицу Габеру, но сам занял эту должность после смерти Габера на пути в Палестину.

Из-за проблем с транспортом Вейцман не смог принять участие в первой сионистской конференции, состоявшейся в 1897 году в Базеле, Швейцария, но присутствовал на Втором сионистском конгрессе в 1898 году и на всех последующих.  Начиная с 1901 года он выступал за создание в Палестине высшего учебного заведения для евреев. 

Вместе с Мартином Бубером и Бертольдом Файвелем он представил на Пятом сионистском конгрессе документ, в котором подчеркивалась необходимость развития науки и инженерного дела в Палестине.  Эта идея позже воплотилась в создании Техниона — Израильского технологического института в 1912 году.

В 1905–1906 годах Вейцман познакомился с Артуром Бальфуром, премьер-министром от Консервативной партии и членом парламента от Восточного Манчестера, во время одной из избирательных кампаний Бальфура. 

Бальфур поддерживал идею создания еврейской родины, но считал, что среди политиков больше поддержки получит предложение о переселении евреев в Уганду, известное как «Британская программа по переселению в Уганду». 

После того как большинство сионистов отвергли это предложение, Вейцман, как считается, убедил Бальфура, который к тому времени стал министром иностранных дел и участвовал в Первой мировой войне, в необходимости поддержки со стороны Великобритании для создания еврейской родины в Палестине, о чем изначально мечтали сионисты. 

Характер у Вейцмана был, мягко говоря, отвратительный – он был откровенным элитистом, испытывавшим отвращение к массам, холодно отстраненным от своей семьи, бессердечным по отношению к друзьям, если те его не поддерживали, разочаровавшимся в Палестине, где он жил с неохотой, и испытывавшим неприязнь к еврейским иммигрантам из Восточной Европы.

Тем не менее, постепенно Вейцман сформировал вокруг себя собственную группу последователей в Великобритании и сделал Манчестер стал важным сионистским центром. Он регулярно ездил на поезде в Лондон, не забывая при этом о своей должности директора Манчестерского отделения Адмиралтейства.

Сионисты считали, что антисемитизм напрямую связан с необходимостью создания еврейского государства в Палестине. В 1907 году Вейцман впервые посетил Иерусалим и, находясь там, помог организовать Палестинскую компанию по освоению земель как практическое средство для осуществления сионистской мечты, а также основал Еврейский университет в Иерусалиме.

Хотя Вейцман был убеждённым сторонником «государственных субсидий, необходимых для достижения сионистских целей» в Палестине, как он заявил в Базеле, он убедил многих евреев не ждать у моря погоды, а действовать.

Он писал: «Еврейское государство не может быть создано по указу, оно создаётся силами народа и в течение жизни нескольких поколений. Даже если бы все правительства мира подарили нам страну, это был бы лишь словесный подарок. Но если еврейский народ отправится строить Палестину, еврейское государство станет реальностью — свершившимся фактом»

С 1914 года в Великобритании стали проявлять «благожелательное отношение к сионистской идее», когда разведка Его Величества выяснила, что «еврейский вопрос» может способствовать продвижению имперских интересов в противостоянии с Османской империей.

31 октября 1917 года Хаим Вейцман стал президентом Британской сионистской федерации. Вместе с Артуром Бальфуром он работал над документом, который получил название Декларации Бальфура. Документ гласил:

«Правительство Его Величества считает целесообразным создание в Палестине национального очага для еврейского народа, … и приложит все усилия для достижения этой цели, при том понимании, что не будет предпринято ничего, что могло бы нанести ущерб гражданским и религиозным правам существующих нееврейских общин в Палестине, а также правам и политическому статусу евреев в любой другой стране. 2 ноября 1917 года»

Основатель так называемого синтетического сионизма, Вейцман поддерживал как инициативы по массовой колонизации Палестины, так и дипломатическую деятельность на высоком уровне.  В 1917 году он выразил своё отношение к сионизму следующими словами:

«Мы [еврейский народ] никогда не основывали сионистское движение на страданиях евреев в России или в любой другой стране.  Эти страдания никогда не были движущей силой сионизма. Основой сионизма было и остается по сей день стремление еврейского народа обрести свою родину, национальный центр и национальную жизнь»

После 1921 года он возглавил Всемирную сионистскую организацию, создал отделения в Берлине и дважды (с 1921 по 1931 год и с 1935 года) занимал пост президента Всемирной сионистской организации.

В 1921 году Хаим Вейцман вместе с Альбертом Эйнштейном участвовал в сборе средств для создания Еврейского университета в Иерусалиме и поддержки Техниона — Израильского технологического института.

В 1921 году Вейцман сыграл важную роль в поддержке успешной заявки Пинхаса Рутенберга на получение от Великобритании эксклюзивной концессии на производство электроэнергии в Палестине, несмотря на острые личные и принципиальные разногласия между ними.

Вейцман убедил британский кабинет министров поддержать сионизм.  Важными факторами, повлиявшими на решение Великобритании поддержать сионизм, были имперские интересы в отношении Суэцкого канала, а также сочувствие евреям после Холокоста. В 1914 году Вейцман писал:

«Если Палестина окажется в сфере влияния Великобритании и если Великобритания будет поощрять еврейское заселение этой территории в качестве зависимой от Британии территории, то через 20–30 лет там будет проживать миллион евреев… они… станут очень эффективной защитой Суэцкого канала»

29 августа 1939 года – за три дня до вторжения вермахта в Польшу и за пять дней до начала Второй Великой войны (которую начали Великобритания и Франция, превратив локальный военный конфликт в мировую войну), Хаим Вейцман допустил грандиозную политическую ошибку (политик он был никудышний).

Он направил письмо Невиллу Чемберлену, в котором, в частности, говорилось:

«Я хочу самым недвусмысленным образом подтвердить заявления, которые я и мои коллеги делали в течение последнего месяца и особенно на прошлой неделе: евреи поддерживают Великобританию и будут сражаться на стороне демократических стран».

Это было лютое самозванство – Вейцман не имел права говорить от имени даже сионистов (далеко не все входили в его организацию), и уж, тем более, от имени всех евреев планеты.

И чудовищное преступление перед евреями Европы – ибо это безответственное заявление дало повод утверждать, что это евреи превратили польскую кампанию в мировую войну (и сильно облегчили продвижение нулевого варианта окончательного решения еврейского вопроса в Европе).

После вступления Великобритании в польско-германскую войну на стороне Польши, Вейцман был назначен почетным советником Министерства снабжения Великобритании.  Его часто просили консультировать кабинет министров и информировать премьер-министра.

Он постоянно жил в Лондоне, где в самом начале ноября 1941 года получил в высшей степени странный телефонный звонок. Звонивший назвал три ключевых слова, которые оказали спасительное влияние на сотни тысяч еврейских жизней…

Акция Молох. Пролог. Плата за жизнь

Город Сосновец, польское Генерал-губернаторство

23 сентября 1940 года

Сегодня был понедельник – однако, несмотря на войну, для личного помощника по особым поручениям рейхсфюрера СС Роланда фон Таубе (известного как Михаил Евдокимович Колокольцев лишь четверым людям и нескольким не-совсем-людям и совсем-не-людям), это был выходной день.

Выходной потому, что после успешного завершения Операции Кронос (уничтожения подземного храма Молоха в Карфагене и прекращения жуткой серии огненных жертвоприношений маленьких детей), он получил законные три дня отдыха – жизненно необходимые ему для восстановления сил.

И решил потратить их на то, что даёт ему колоссальную энергетическую подпитку – «перезаряжает батарейки», изрядно подсевшие после борьбы с самыми настоящими Слугами Дьявола. На спасение женских жизней… ибо Синдром Лоэнгрина периодически имел над ним просто непреодолимую силу. 

Спасти из еврейского гетто (будучи убеждённым и фанатичным противником любых гонений на евреев, он использовал каждую возможность, чтобы напакостить юдофобам Фюрерштаата… и не только). Самым лучшим и достойным способом – вытащить евреев из Ада гетто – и переправить их в безопасное место.

Из всех к тому времени созданных гетто (а их к тому времени наплодили уже несколько десятков) он выбрал «двойное гетто», которое находилось в шестидесяти километрах от Кракова (Лодзинское было слишком на виду).

Двойное потому, что в состав одной административной единицы (т.е. управлялись одной оккупационной администрацией и одним юденратом) входили сразу два гетто в соседних польских городах – Бендбурге (Бендзине) и Сосновце. В общей сложности в гетто находились тридцать тысяч человек – так что выбор был.

Такие вопросы он предпочитал решать лично, так что первым делом отправился на Александер-плац, в штаб-квартиру своей компании ЕМК Гмбх. Которой владел на паях с Гиммлером и которую использовал… правильно, для торговли евреями.

Зашёл в кабинет гендиректора – друга детства Марека Гринберга, ныне Маркуса Бергера – и напрямую спросил:

«Ты сможешь вывезти один автобус – сорок евреек из Кракова… точнее, Бендзина-Сосновца в Данциг? А затем кораблём довезти до Стокгольма?»

Марек кивнул: «Технически да, конечно – у меня в Польше всё схвачено, и на аннексированных территориях, и в генерал-губернаторстве. Дело за малым – кто их там примет, и кто за всё это будет платить… да и документы желательно понадёжнее, чем те, которые мои люди могу сварганить…»

«Документы оформит полковник» – спокойно ответил Колокольцев. Имея в виду своего друга Ханса Остера, заместителя шефа абвера адмирала Канариса… да практически по всем вопросам.

Остер тоже занимался спасением евреев, причём делал это намного более наглым образом, чем Колокольцев. Он переправлял евреев в нейтральные страны под видом агентов военной разведки; при этом эмигрирующие евреи получали значительные суммы в валюте в качестве компенсации за оставленное в Германии имущество (официальным обоснованием этих действий было то, что агентов за границу без денег не отправляют).

Постоянно попадая «на радар» гестапо, которое не раз и не два пыталось прищучить бесцеремонного полковника. И прищучило бы… если бы раз за разом не утыкалось в бетонную защитную стену, выстроенную почти что всесильным в СС личным помощником рейхсфюрера Роландом фон Таубе.

Который много раз предупреждал друга, что если тот будет и дальше продолжать в том же духе, то рано или поздно доиграется – и влипнет так, что его не сможет отмазать даже Колокольцева, связи которого простирались до самого фюрера. Но тому хоть кол на голове теши…

Тем не менее, от Остера была одна важнейшая польза – он мог сварганить практически любые документы. Причём либо настоящие (документы гражданина Германии), либо даже лучше настоящих (граждан других стран).

Чем Колокольцев постоянно и пользовался – и потому, что они с Хансом делали одно дело; и потому, что надо же было как-то компенсировать себе усилия (зачастую немалые) по отмазыванию друга от заслуженной пули… или петли.

Колокольцев продолжил: «А заплатит и примет Якоб Валленберг. Давно пора и ему заняться альтруизмом – сколько можно зарабатывать на несчастных…»

«Согласен» – кивнул Марек. Ибо Якоб Валленберг, председатель правления Stockholms Enskilda Bank, самого влиятельного банка в Швеции и представитель семейства Валленбергов, которые владели примерно половиной шведской экономики действительно очень хорошо зарабатывал на кредитовании торговли евреями, которую Колокольцев (и Гиммлер) вели с сионистами в лице Химика – президента Всемирной Сионистской организации Хаима Вейцмана.

На том и порешили. А поскольку, в отличие от Колокольцева. Остер все вопросы решал по телефону (который прослушке не подлежал – по секретному соглашению между абвером и РСХА), первому пришлось позвонить второму прямо из кабинета Марека Гринберга.

Когда полковник ответил, Колокольцев сразу взял быка за рога:

«Ты сможешь сделать документы для сорока женщин, которых мне нужно доставить автобусом из Кракова в Данциг – а потом переправить в Швецию? Через границу мои люди их перевезут – мне нужно до порта довезти…»

«Без проблем» – спокойно ответил Остер. «В Данциге у абвера мощная разведшкола, так что я туда дивизию могу определить… любого пола»

И добавил: «Автобус и сопровождающих тебе предоставит местная Абвергруппа. Запоминай телефон, адрес и имя начальника…»

Поблагодарив друга, Колокольцев повесил трубку – и позвонил Якобу Валленбергу. Который, хоть и был настроен весьма пронацистски – и вовсю помогал рейху вести войну, бесперебойно снабжая оный стратегическими ресурсами, но к преследованию евреев в рейхе относился крайне негативно.

И потому на просьбу Колокольцева отреагировал спокойно и весьма позитивно:

«И оплатим, и примем, и разместим. Главное, чтобы твои люди вовремя счёт выставили – и груз доставили в целости и сохранности…»

«Не подведут» – уверенно пообещал Колокольцев. Поблагодарил партнёра – и отправился на аэродром.

Через четыре часа его Тайфун приземлился на военном аэродроме Кракова, ныне принадлежавшем люфтваффе. Его уже встречали заказанный им автобус…  точнее, даже лучше, чем заказанный.  Намного лучше – с важнейшей точки зрения вместимости.

Ибо он заказал широко распространённый (их уже наплодили аж 2535 штук) 42-местный Mercedes Benz O 3750… а ему пригнали довольно редкий трёхосный Bussing-NAG Typ 900, вмещавший аж пятьдесят два человека…

Встречавший его майор вермахта козырнул и представился: «Майор Георг фон Регенбах. Риттер фон Регенбах, если быть более точным. Заместитель начальника Данцигской Абвергруппы…»

И с улыбкой добавил: «Мы подумали и решили, что пятьдесят человек лучше, чем сорок… а с Вашими людьми шеф уже договорился…»

«Ничего, не обеднеет» – подумал Колокольцев, имея в виду Якоба Валленберга. И в очередной раз удивился искусству Ханса Остера, который умудрился завербовать в свою сеть по спасению евреев… да чуть ли не весь личный состав военной разведки рейха. С контрразведкой в придачу.

Предоставленный ему автомобиль был тоже очень хорош. Horch 901 Typ 40 вмещал аж восемь человек. Так что он мог не беспокоиться – все, кто влезет в его Тайфун (три женщины с маленькими детьми) влезут и в Хорьх.

«В автобусе трое» – продолжал майор фон Регенбах. «Два водителя – путь по военным дорогам неблизкий – и охранник-сопровождающий. Абвер в здешних краях уважают весьма, так что проблем не будет…»

«Двойным» гетто – как это полагалось по оккупационным законам – формально управляла какая-то гражданская администрация, но вся реальная власть находилась в руках местного руководителя СС и полиции, оберштурмбанфюрера Александра фон Вёдтке (фон Водки, как его сразу окрестил про себя Колокольцев).

Который, прочитав мандат Гиммлера, немедленно взял под козырёк – и тут же вызвал к себе председателя юденрата Моше Мерина. Мерин, во-первых, был редкостной сволочью (других в начальники юденрата немцы не брали); во-вторых, свободно владел немецким; и, в-третьих, возглавлял Еврейский совет Восточной Верхней Силезии. И, таким образом, был царь, бог и начальник для примерно ста тысяч евреев на этой территории.

«Приказы оберштурмбанфюрера выполнить как мои» – объявил ему фон Водка. И грозно продолжил: «Подполковник – личный помощник рейхсфюрера, так что легко может закопать нас обоих…».

Мерин подобострастно кивнул: «Я понял, господин подполковник. Все приказы будут выполнены в лучшем виде… в самом лучшем виде…»

Когда они вышли из кабинета фон Водки, Колокольцев проинформировал начальника юденрата: «Приказов будет всего два. Первый – я забираю из твоего гетто пятьдесят женщин, которые сюда больше никогда не вернутся. Как это всё объяснить обитателям гетто – придумаешь сам…»

Моше Мерин ещё более подобострастно кивнул: «Есть самому придумать!»

Колокольцев продолжал: «Мне нужны одинокие женщины без детей в возрасте от шестнадцати до примерно сорока. Я их выберу сам, иначе знаю я вас – еврейских лидеров… Такое мне подсунете, что я сто раз пожалею, что с вами связался…»

Моше недовольно вздохнул – но ничего не сказал. А Колокольцев усмехнулся: «Так что давай веди меня… по местам, где обитают нужные мне особи…»

Особи обитали в (предсказуемо) крайне стеснённых условиях – по шесть человек в каждой комнате. Которые по понятным причинам были мужскими и женскими. Войдя в первую женскую комнату (он бы вежливо постучался, но тогда бы его точно не поняли), Колокольцев обнаружил в ней как раз шесть евреек. Из которых, на первый взгляд, ему подходили четыре.

Он вежливо поздоровался: «Добрый вечер». И объяснил цель своего вторжения: «Мне нужны незамужние бездетные девушки и женщины от… шестнадцати до сорока …». От изумления они аж дар речи потеряли. Ибо он обратился к ним на идиш, а офицер СС, свободно владевший идиш, был покруче инопланетянина.

Из четырёх его требованиям отвечали две. Он приказал (объяснять, где он так выучил идиш, он не собирался): «Быстро собрали вещи, оделись – и будете ждать меня у подъезда дома. На улице. И поблагодарите своего бога – вас ожидает гораздо лучшая жизнь, чем здесь…»

Они ему поверили… впрочем, они были готовы поверить во что угодно и кому угодно – лишь бы вырваться из этого Ада. Поэтому сломя голову бросились собирать и паковать свои нехитрые пожитки. Что по этому поводу думал начальник юденрата, Колокольцева не интересовала от слова совсем.

Во второй женской комнате его критериям соответствовала только одна еврейка… зато обнаружилась мама с пяти… или шестилетней дочкой. Колокольцев быстро спросил у мамы: «Муж или другие дети есть?». Женщина покачала головой: «Муж погиб… а у меня только Агнешка…»

«Собирайте вещи» – приказал он. И тут же улыбнулся: «Радуйся – у тебя и твоей дочки теперь будет совсем другая жизнь…». Моше Мерин изумлённо уставился на него. Колокольцев спокойно объяснил: «Это мой второй приказ…»

Пятьдесят соответствовавших женщин и трёх мам с маленькими дочками он набрал за полчаса. Вышел из дома и приказал: «Женщины грузятся в автобус, мамы с дочками в автомобиль…». Они, разумеется, подчинились.

Колокольцев с удовлетворением увидел, что у Бюссинга этой модели багажное отделение оказалось просто необъятного размера, ну, а о безразмерной ёмкости грузового отсека Хорьха он был осведомлён уже давно. Поэтому нехитрые пожитки евреек уместились и там, и там с запасом.

После того, как еврейки загрузились в автобус и в Хорьх, Колокольцев забрался в Бюссинг и приказал водителю: «Трогай». Внедорожник последовал за ним.

После того, как гетто необратимо скрылось из виду, он приказал водителю: «Останови. Мне надо им пару слов сказать, а движок твой орёт просто…»

Водила вздохнул: «Наехал давеча… так и не понял, на что. С запчастями проблема, вот и гудит…». Когда автобус остановился, и водитель остановил тяжёлую машину, Колокольцев обратился к женщинам:

«Сегодня ваш второй день рождения… так что можете начинать праздновать. Для начала удалите с вашей одежды этот жёлтый кошмар – ибо через несколько минут вы получите новые документы. Фольксдойче…»

И тут же поспешил их успокоить: «Не волнуйтесь, никто знание языка проверять не будет. Насчёт жёлтых звёзд это приказ – их нужно удалить немедленно, чтобы не привлекать ненужного внимания…». Как ни странно, они ему сразу поверили – причём сразу все. Добыли из сумочек какие-то острые предметы… и через считанные минуты от жёлтых звёзд на их пальто и плащах не осталось и следа.

Колокольцев окинул их взглядом, удовлетворённо кивнул – и продолжил:

«Теперь что с вами будет дальше. После того, как вам выдадут новые документы и сухпаёк – ибо путь неблизкий – вас отвезут в Данциг. Оттуда морем в Стокгольм, где вас примут, оформят вид на жительство и вообще обустроят…»

Они ошалело уставились на него, совершенно потеряв дар речи. А он рассмеялся: «Не слышу сакраментального вопроса – почему я всё это делаю, ведь вы еврейки, а я вроде как подполковник СС, хоть и говорю на идиш…»

«Почему?» – с трудом выдавила из себя ближайшая к нему женщина лет тридцати пяти. Он улыбнулся: «Хобби у меня такое – женщин из беды выручать. Психологи называют это синдром Лоэнгрина…». И добавил: «Мне было пятнадцать лет, когда я спас свою первую любовь – и свою первую женщину – от чекистской пули. Её звали Ева, она была еврейка… с тех пор и пошло-поехало…»

Сделал небольшую паузу – и закончил: «Я родился и вырос в Белостоке, где из пяти жителей четверо были евреи; мои друзья детства – сыновья раввина, который был моим учителем – так что против вашего брата и сестры я ничего не имею… совсем даже наоборот».

Козырнул: «Честь имею. Счастливо добраться, берегите себя – и да хранит вас всемогущий Господь. Который, в конечном итоге, у нас один и тот же…»

И покинул Бюссинг, решительно захлопнув за собой дверь. Автобус тронулся с места, а он перебрался на переднее сиденье Хорьха, бесцеремонно отправив с него назад молодую маму с не более, чем трёхлетней дочкой.

«На аэродром» – приказал он водителю. А женщинам объяснил: «На аэродроме нас ждёт мой Тайфун – это маленький самолёт. Он вообще-то четырёхместный, но с дочками на коленках уместитесь… два часа с небольшим потерпите…»

Сделал паузу – и продолжил: «В Берлине вас встретят сотрудники моей фирмы, которая, помимо много чего ещё, занимается тем, что вывозит евреев в нейтральные страны, где вы и ваши дочки будут в полной безопасности…»

«Почему мы?» – спросила почему-то молодая мама. «Почему Вы решили спасти именно нас?». Он пожал плечами: «Не ко мне вопрос. У вашего Бога надо спросить, почему мне именно вы попались…»

«А Вам это зачем?» – совершенно искренне удивилась другая мама, постарше. «Судя по Вашим наградам, вам вряд ли нужно грехи замаливать… или епитимью выполнять – фронт очищает похлеще исповеди…»

«Католичка?» – осведомился он. Она покачала головой: «Дочь крещёная – муж настоял, он католик… был. А я как-то не собралась…». Он спросил:

«Был?». Она кивнула: «Погиб на второй день войны, обороняя Вестерплятте…»

Колокольцев с уважением кивнул: «Герои. При соотношении один к двадцати, с лёгким оружием против 280-миллиметровых и шестидюймовых пушек, не говоря уже о десятках других калибров, пикировщиков Штука держаться неделю… и наколотить за одного своего десять противника… настоящие герои. Я бы их к себе в спецназ взял, не задумываясь…»

«Спасибо» – улыбнулась женщина. «И всё-таки, зачем это Вам?». Он вздохнул – и честно ответил: «Некоторым… многим, к сожалению… нравится убивать. А мне, наоборот, нравится вытаскивать из лап смерти…»

«Мам с дочками?» – улыбнулась она. Он кивнул – и объяснил: «Я был в Украине в самый разгар Голодомора. Сумел спасти тысячу человек… капля в море, но всё же лучше, чем ничего. А с собой в Берлин привёз умиравших от голода маму с дочкой… с тех пор и пошло-поехало…»

«Вы святой» – с абсолютной уверенностью заявила она. «Самый настоящий святой – что бы не говорила Ваша церковь…». Он на это не прореагировал никак.

Через полчаса они уже были на аэродроме – а ещё через полчаса его Тайфун с шестью пассажирками на борту ласточкой взмыл в небо, уверенно набрал высоту и взял курс на Берлин.

На аэродроме его уже ждали люди Марека, которые немедленно забрали спасённых, погрузили в автобус и отправились на Александер- плац – оформлять документы для эмиграции в Швецию.

Когда они получили документы – предсказуемо на чисто польские имена и фамилии – в комнату вошла красивая коротко стриженая шатенка (явно французского производства) лет тридцати на вид, среднего роста с высокой грудью и большим родимым пятном за правым ухом, облачённая в идеально сидевшую на ней элегантную униформу СС-Хельферин.

И безапелляционным тоном приказала: «Доберётесь до Швеции, немедленно перейдёте в лютеранство – вам помогут. Вы должно полностью изгнать из себя и из своих дочерей даже намёки на еврейство…»

Сделала многозначительную паузу – и продолжила: «Вы обычные польские женщины и девочки; еврейками никогда не были – это вам просто приснилось»

Сделала ещё одну паузу – и отдала второй приказ: «Через пять лет вы все должны превратиться в идеальных шведских женщин и девушек – и образцовых лютеранок… это будет не особо приятно, но это плата за жизнь…»

И неожиданно жёстко добавила: «Кто подойдёт к синагоге ближе, чем на километр, пожалеет, что родился…». Развернулась – и покинула комнату. На следующий утро точно такие же приказы в Данциге получили все пассажирки добравшегося до города без приключений Бюссинга…

Первый круг Ада. Не в мою смену

05 января 1942 года

Лодзинское гетто, рейхсгау Вартеланд

Колокольцев вошёл внутрь здания имени Ханса Бибова, поднялся на второй этаж, подошёл к двери кабинета Дагмары Лоренц и осторожно постучал.

«Войдите» – произнёс слегка приглушённый тяжёлой дубовой дверью женский голос. Колокольцев открыл дверь и вошёл.

«Привет» – улыбнулась хозяйка кабинета. «А я уже думала, что ты про меня забыл…». Её поза говорила совершенно об обратном – обычное дело для женщины. Дагмара сидела на столе, обхватив одно колено руками и грациозно покачивая другой стройной ногой.

Колокольцев уже давно привык, что женщины буквально в первые же минуты после знакомства с ним переходят на Ты и вообще начинают беззастенчиво фамильярничать и даже флиртовать.

Ибо они чувствовали, что им это сойдёт с рук… потому что он совсем даже не против. Ну а флирт у каждой женщины в крови… если, конечно, это женщина, а не двуногое существо женского пола.

Одета ассистентка Ханса Бибова была в высшей степени соблазнительно – почти прозрачная белая блузка из тончайшего шёлка; почти столь же прозрачный белоснежный кружевной лифчик; серая юбка чуть ниже колен (СС-Хельферин-стайл, только из гораздо более дорогого материала); чёрные чулки… а вот чёрные туфли она сбросила за ненадобностью.

Как ни странно, его желание трахнуть Дагмару прямо здесь и сейчас куда-то исчезло – хотя она была явно совсем не против. Вместо этого он почувствовал сильнейший прилив нежности к этой явно бесконечно несчастной женщине.

Которой совершенно непонятно как удалось (пока) сохранить разум, душу и сердце в инфернальном безумии Лодзинского гетто, в котором она явно работала не первый день… и даже не первый месяц.

Колокольцева научили читать людей ещё в учебке Иностранного отдела ОГПУ, да и постоянное общение с одним из лучших психологов Европы (не говоря уже о колоссальном опыте общения с прекрасным полом) сделали своё дело.

Поэтому он даже не чувствовал, а видел… знал, что прекрасная Дагмара (а сложена она была действительно божественно, да и её лицо было настоящим произведением искусства) была уже на грани. На грани тяжелейшего нервного срыва, который неизбежно закончится очень плохо и для неё, и для окружающих.

«Не в мою смену» – твёрдо решил он. И уверенно не столько предложил, сколько приказал: «Пойдём прогуляемся. Уже вроде потеплело, да и лишних ушей нет…»

Дагмара вздохнула: «С удовольствием». Спустилась со стола, натянула бежевый шерстяной свитер (кригсмарине-стайл, явно подарок моряка-подводника), надела зимние ботинки, серое элегантное пальто, белый шерстяной шарф и (для разнообразия) явно французский ярко-красный шерстяной берет. В которых выглядела совершенно сногсшибательно.

«Я готова» – улыбнулась она. Он кивнул:

«Только пару звонков сделаю – ты не против?»

Она покачала головой: «Не против, конечно»

Колокольцев снял трубку, набрал номер Зондеркоманды У. Когда ему ответил завораживающий голос профессиональной соблазнительницы, он спокойно проинформировал её: «Предварительная договорённость достигнута»

И тут же осведомился: «У вас вроде есть микроавтобус мест на двенадцать?»

«На четырнадцать» – поправила его Берта – эмиссар фрау Ульрих, которая вот уже месяц рулила полуподпольным «учебным» борделем в Лодзи.

Который был создан не столько для зарабатывания денег и удовлетворения клиентов (как военных, так и гражданских) из оккупационных структур, сколько в качестве учебного центра для девушек борделя, который Колокольцев собирался открыть… точнее, уже открывал для персонала фабрики смерти в Хелмно.

И объяснила: «Стараниями сам-знаешь-кого нам предоставили очень редкий экземпляр. 14-местный автобус на шасси Opel Blitz 2.5-35, которых официально даже не существует… хотя тебе это не в новинку…»

Колокольцев удовлетворённо вздохнул и отдал боевой приказ:

«Через час этот автобус должен быть в гетто – забрать груз. Пропуск я обеспечу… только мне нужен номер…»

Берта продиктовала номер, Колокольцев запомнил (он вообще никогда ничего не записывал, а запоминал – спасибо и врождённым способностям, и маме, и монахиням школы святой Бригитты, и учебке ИНО ОГПУ), поблагодарил и повесил трубку. Затем спросил Дагмару:

«Как позвонить вашему стражу ворот?». Она объяснила.

Он набрал внутренний номер. Когда охранник ответил, Колокольцев приказал:

«Это Роланд фон Таубе. В течение часа к воротам гетто подъедет автобус Опель-Блиц с номером…»

Он продиктовал охраннику номер автобуса и продолжил: «Автобус пропустить внутрь гетто, а затем выпустить – всё без досмотра, Кто сунет нос внутрь – или даже попробует заглянуть в окна – лишится носа и вообще пожалеет, что родился на свет Божий. Всё ясно?»

«Так точно, господин полковник!» – гаркнул охранник. «Есть пропустить-выпустить без досмотра!». Колокольцев повесил трубку и улыбнулся Дагмаре:

«Теперь можно и на прогулку. У нас есть около часа…». Когда они вышли за пределы гетто, Дагмара бесцеремонно взяла его под руку. Его это совершенно не удивило – ибо женский инстинкт самосохранения ещё и не так проявляется.

«Хочешь, я угадаю, о чём ты сейчас думаешь?» – с улыбкой спросил он.

«Хочу» – в высшей степени заинтересованно ответила она. Колокольцев бесстрастно констатировал: «Ты думаешь, как бы меня так соблазнить и обаять, чтобы я тебя вытащил из этого жуткого гибрида Ада и дурдома – и забрал с собой в Берлин. В совсем другую жизнь…»

Она остановилась как вкопанная и изумлённо уставилась на него: «Ты что, мысли читать умеешь?»

«Да нет, конечно» – рассмеялся Колокольцев. «Просто у меня очень большой опыт общения с женщинами, с инфернальными местами, и с женщинами в инфернальных местах…». Доброжелательно вздохнул – и продолжил:

«Тебе не нужно будет меня ни соблазнять, ни обаять. Я тебя и так заберу. Послезавтра вечером… ну или утром-днём восьмого числа ты будешь в Берлине. А там я найду тебе хорошую работу – в абвере, СС… или вообще за границей…»

«Ты всем женщинам так помогаешь?» – с неожиданной ноткой ревности в голосе осведомилась Дагмара. Колокольцев усмехнулся: «Многим. Психологи это называют синдром Лоэнгрина…». И объяснил:

«Когда мне было пятнадцать лет, я спас свою ровесницу от чекистской пули. Мою первую любовь и мою первую женщину. Ну, и пошло-поехало…»

Дагмара изумлённо-восхищённо покачала головой, но так и не нашла, что сказать. Они возобновили прогулку. Колокольцев спокойно продолжал:

«Сразу после того, как мы вернёмся в гетто, я заберу тебя у этого… подонка»

Она озлобленно кивнула: «Ты даже себе не представляешь, какого подонка… у тебя воображения не хватит…»

И тут её понесло. Что было совершенно неудивительно, ибо доведённой до запредельного отчаяния женщине свойственно вываливать все свои горести на психологически сильного мужчину. Колокольцев уже давно к этому привык и потому относился совершенно спокойно.

«Мне двадцать девять лет – я родилась и выросла в Лодзи… то есть, в Лицманштадте…». Колокольцев улыбнулся: «Я родился и вырос в Белостоке, так что для меня Лодзь – это Лодзь…»

Дагмара кивнула и продолжила: «Я никогда не хотела никуда уезжать – я люблю этот город, но эти польские… патриоты в конце концов сделали жизнь немецкого меньшинства совершенно невыносимой…»

«Я в курсе» – кивнул Колокольцев. Она продолжала: «В тридцать пятом мне стало понятно, что здесь ничего хорошего меня не ждёт… ну, а в Германии новая власть начала реально страну менять к лучшему. Причём очень быстрыми темпами…»

«И ты эмигрировала…» – задумчиво констатировал Колокольцев. Она кивнула:

«У меня дальние родственники в Нюрнберге, они мне очень помогли. Я закончила Ягеллонский университет в Кракове, исторический факультет…»

«Да мы коллеги…» – улыбнулся Колокольцев. И объяснил: «Я закончил исторический факультет МГУ…». Она изумлённо посмотрела на него, затем вздохнула (бывает же) и продолжила:

«… они помогли мне устроиться учительницей истории в школе… ну, и нашли издателя для моей книги…»

«Ты написала книгу?» – в высшей степени заинтересованно спросил он.

Дагмара кивнула: «Это был мой диплом в университете. Краткая история магии, мистики и оккультизма в Восточной Европе…»

«Поздравляю Вас, фройляйн Лоренц» – довольно улыбнулся Колокольцев. «У Вас в Берлине будет выбор между двумя очень интересными местами работы…»

Она ещё более удивлённо посмотрела на него. Он объяснил: «Спецотдел IV-H РСХА и Институт изучения оккультных наук Анненербе… впрочем, наверное, можно будет и совмещать»

И добавил: «Если захочешь получить докторскую степень, у меня есть очень хорошие знакомые в берлинском Университете Фридриха Вильгельма, причём и на историческом, и на богословском факультетах…». Которые выступали в качестве его консультантов в самом начале Операции Карфаген.

«… а твоя книга как раз на стыке истории и богословия…». Она кивнула и добавила: «И философии». И продолжила: «Когда началась война, на меня что-то нашло…». Она запнулась.

«И ты решила добровольно пойти работать в офицерский бордель вермахта?» – усмехнулся Колокольцев. «Ты что – ясновидящий?» – изумлённо спросила она. Он покачал головой: «Просто общался с такими… патриотками. У тебя взгляд такой же, как и у них»

«Ты посещал бордели вермахта?» – удивилась она. «Зачем? С тобой же любая женщина безо всяких денег…». Он грустно вздохнул: «Не посещал, конечно. Те четыре девушки… кстати, тоже эмигрантки-фольксдойче, только из другой страны… в общем, у них такой же взгляд, как у тебя…»

Колокольцев по понятным причинам не стал рассказывать Дагмаре, в какие жуткие дали завернули её единомышленницы после того, как вербовщики их заманили в стройные ряды СС-Хельферин. Да, она была гражданской служащей, но от отчаяния – а её ситуация была отчаянной – случаются и не такие пируэты…

Она продолжала: «Но меня сманили сюда. Я подумала – и согласилась…»

«Очень хотелось с поляками поквитаться?» – усмехнулся он.

«Очень» – подтвердила Дагмара.

«Но тебя направили в гетто…» – задумчиво протянул Колокольцев.

«Направили» – подтвердила она. «Помощницей к этой… сволочи»

Колокольцев мрачно усмехнулся: «Он прочитал твоё досье, узнал про твой патриотический заезд… и начал подкладывать под всех подряд…»

Дагмара грустно вздохнула: «Именно так»

«И сам тоже пользовал… когда хотел и как хотел» – мрачно добавил Колокольцев.

Она неожиданно уткнулась ему в грудь и заплакала: «Если бы ты знал, как…»

«Я бы его сам убил» – уверенно подумал Колокольцев. Но промолчал. Просто нежно погладил женщину по голове и тихо, почти шёпотом произнёс:

«Это всё в прошлом, Дагмара. Сейчас я официально объявлю ему, что я тебя забираю к себе навсегда, ты соберёшь вещи и навсегда покинешь это кошмарное место…». Она робко-неуверенно посмотрела на него:

«Правда?». Он кивнул: «Правда»

«Ты придёшь ко мне вечером… когда закончишь свои дела?» – с робкой надеждой спросила она. И объяснила: «Дело не только в том, что я тебя хочу… очень хочу… просто мне страшно. Очень страшно…»

Он поспешил её успокоить, ибо она уже явно поплыла – радикальное изменение ситуации, даже к лучшему, даёт ещё и не такой эффект: «Приду, конечно. Диктуй адрес и телефон – я запомню…». Она продиктовала. Он кивнул – и улыбнулся: «А теперь пойдём обрадуем твоего теперь уже бывшего шефа. И основательно накажем за его художества…»

«Как… накажем?» – удивлённым голосом спросила она.

«Увидишь» – усмехнулся он.

Первый круг Ада. Ассистентка

Когда они вышли на улицу, лейтенант Винтер осведомился: «Куда теперь?»

«В гетто» – спокойно-уверенно ответил Колокольцев. И усмехнулся: «Надо же и на рейхсфюрера поработать… в кой-то веки…»

Карл Винтер знал своего начальника уже более полугода и поэтому прекрасно понимал, что на рейхсфюрера они будут работать в последнюю очередь… если вообще будут. Но, разумеется, промолчал.

Вся полнота власти в гетто принадлежала – несмотря на все старания Гиммлера – не СС, а гражданской администрации, формально подчинённой обер-бургомистру. Именно поэтому Вернер Вентцки был ровно таким же преступником, как и глава немецкой администрации гетто Ханс Бибов.

Последний ни разу не подчинялся Колокольцеву – ибо не был офицером СС – однако был лично знаком с шефом РСХА Рейнгардом Гейдрихом (собственно, именно по протекции последнего он и получил место в Лодзинском гетто).

Поэтому Бибов таки вынужден был подчиняться Колокольцеву – ибо (по просьбе последнего) Гейдрих позвонил «директору гетто» и весьма доходчиво объяснил ему, что с ним будет, если он позволит себе не выполнить просьбу личного помощника рейхсфюрера СС по особым поручениям…

С точки зрения Колокольцева, герр Бибов был редкостной сволочью даже по меркам рейхсминистерства восточных территорий – сиречь оккупационных гражданских администраций (а это был тот ещё серпентарий).

Настолько редкостной, что он даже всерьёз подумывал о том, чтобы заказать его Борису. Его останавливало только то, что (как обычно бывает) покойную сволочь неизбежно заменит ещё худшая сволочь – именно поэтому он считал деятельность партизан и подпольщиков по ликвидации оккупационных чиновников редкостным идиотизмом.

Хорьх остановился у ворот гетто. Колокольцев вздохнул:

«Пока свободны. Через час… даже полтора жду вас здесь. А пока познакомьтесь с городом, пообедайте где-нибудь…»

«Уже» – усмехнулся Винтер. «Пока ты договаривался с твоим здешним партнёром, мы бутербродов перехватили. Спасибо коллеге из абвера – он шикарную бутербродную откопал. Причём в двух шагах от нашей… типа гостиницы»

Колокольцев выбрался из Хорьха, который немедленно тронулся с места, подошёл к будке охранника и представился: «Роланд фон Таубе. Ханс Бибов ждёт меня…»

Охранник кивнул (тесное пространство будки ничего иного не позволяло, зато комфортно грело). Видимо, гендиректор гетто его предупредил о неизбежном визите высокого берлинского гостя.

Охранник куда-то позвонил, через несколько минут калитка распахнулась и из неё даже не вышла, а царственно выплыла удивительно красивая женщина лет тридцати или около того. Облачённая лишь в стандартный офисный костюм серого цвета, хотя на улице было… холодно весьма.

Женщина обворожительно улыбнулась и представилась:

«Меня зовут Дагмара. Дагмара Лоренц. Я ассистентка Ханса Бибова. Он поручил мне Вас встретить… и быть Вашим гидом в городе, если Вы пожелаете…»

Колокольцев едва не расхохотался, ибо уже привык к тому, что все подряд официальные лица – и в рейхе, и на оккупированных территориях – первых делом пытались подкладывать ему в постель симпатичных (и весьма умелых) «ассистенток». И не только в рейхе – Алтынгуль не даст соврать.

С переменным успехом (в смысле попадания в его постель) и уж совсем без оного в смысле слежки – ибо Колокольцев их практически мгновенно перевербовывал (уж этому-то его научили в ОГПУ зер гут).

Колокольцев официально представился: «Роланд Риттер фон Таубе. Личный помощник рейхсфюрера СС по особым поручениям. Штандартенфюрер СС».

Дагмара ещё более обворожительно улыбнулась: «Прошу следовать за мной»

Кабинет Ханса Бибова оказался предсказуемо небольшим и спартанским. Колокольцев поблагодарил Дагмару; она спокойно ответила:

«Я в соседнем кабинете… если что».

Гейдрих явно предупредил гендиректора гетто об отношении Колокольцева к национал-социалистическому приветствию… собственно, он и сам относился к оному аналогично). Ибо Ханс Бибов и не подумал вскидывать вверх правую руку (хотя оба были членами партии). Просто поздоровался и протянул руку Колокольцеву: «Добро пожаловать в Лодзинское гетто, господин полковник…»

С началом войны офицеры СС предпочитали, чтобы к ним обращались по их армейским, а не эсэсовским званиям.

Колокольцев руку Бибова пожал. Ибо ему приходилось пожимать руку и гораздо большей сволочи. Например, Паулю Блобелю. Или Отто Рашу. Или Герберту Ланге, с которым ему предстояло снова встретиться уже на следующий день.

«Чем могу быть полезен?» – осведомился гендиректор гетто. И тут же предложил: «Кофе, сладкое, коньяк, сигары… может быть, обед?»

Колокольцев покачал головой: «Спасибо. Я буквально только что из-за очень обильного стола, а на задании алкоголь не употребляю. И не курю вообще…»

Опустился в предложенное хозяином кабинета предсказуемо удобное кресло… и тут же поймал себя на том, что ему просто нестерпимо хочется трахнуть Дагмару.

Прямо здесь… в смысле, в её кабинете – и сейчас. Трахнуть так, как он… да кого он только не трахал в «комнате отдыха» расстрельного подвала здания штаб-квартиры Эйнзацгруппы С. Во время аферы тысячелетия…

«Это всегда успеется» – подумал он. А вслух произнёс… точнее, объявил:

«Я выполняю особо важное и особо секретное задание рейхсфюрера СС. Мне потребуются некоторые из ваших евреев. Насовсем»

Бибов кивнул. Колокольцев продолжил: «Всего не более… или чуть более двадцати человек. Капля в море…»

Гендиректор гетто снова кивнул. Колокольцев продолжал: «По документам оформите их как первые… объекты, направленные в Хелмно на спецобработку. Которая начинается… пятнадцатого, кажется?»

С 15 января на фабрике смерти в Хелмно должно было начаться массовое уничтожение узников Лодзинского гетто. «Очистка гетто», выражаясь языком убийц из СС. «Шестнадцатого, скорее всего» – поправил его Бибов. «К пятнадцатому, думаю, всё же не успеем…»

Колокольцев кивнул – и продолжил: «Семьям скажете… да что хотите»

Сделал многозначительную паузу – и продолжил: «А сейчас вызовите ко мне Хаима Румковского…»

Хаим Румковский был главой юденрата Лодзинского гетто – исполнительного органа немецкой администрации гетто. Все решения, принятые Бибовым и сотрудниками его администрации, претворялись в жизнь Румковским, членами юденрата и другими сотрудниками «еврейской администрации».

Затем добавил: «У меня с ним будут… некоторые дела, скажем так. В которые никто не должен лезть. Это первое. Второе – до полной ликвидации гетто он неприкасаем…»

Бибов кивнул: «Я понял». Снял телефонную трубку, набрал номер. Подождал немного и сказал всего несколько слов: «Хаим, зайди ко мне»

Немецкая администрация и юденрат находились буквально в двух шагах друг от друга, поэтому глава юденрата материализовался в кабинете гендиректора гетто в считанные минуты. Которых Колокольцеву вполне хватило, чтобы предупредить Бибова: «Всё гораздо серьёзнее, чем Вы думаете. Поэтому, если у Хаима будут неприятности… что бы он ни делал – или если вы помешаете моим с ним делам…»

Он сделал многозначительную паузу, затем металлически голосом объявил: «… то Вы просто умрёте. От несчастного случая. Который расследовать никто не будет…»

Видно было, что Бибов испугался – причём испугался серьёзно. Колокольцев продолжил: «Так что самое лучшее, что Вы можете сделать – это вообще не лезть в дела Хаима. Вам и так есть чем заняться – отправлять евреев тысячами в газвагены – это не корова чихнула…». Бибов усмехнулся: «Это точно».

Первый круг Ада. По одну сторону

05 января 1942 года

Лодзь/Лицманштадт, рейхсгау Вартеланд

Встречаться с руководителем польского Сопротивления в округе в фельдграу СС было бы, мягко говоря, неразумно, поэтому Колокольцев переоделся в гражданское. В неброское гражданское – недорогие пальто, кепку (шляпы и шапки он не любил), костюм и зимние ботинки (в Польше было реально холодно), которые он купил на распродаже в Берлине специально для таких поездок.

Вышел на улицу, кивнул сопровождающим (его троица уже находилась в Хорьхе, мотор которого работал на холостом ходу, дабы обогревать то, что у внедорожника называлось салоном), пересёк улицу, подошёл к таксофону, вошёл внутрь, закрыл за собой дверь, снял трубку, кинул монетку в щель, набрал номер, который ему сообщил Марек Гринберг.

Когда на другом конце провода ответили, он спокойно представился: «Говорит Поэт. У меня проблемы с хронометром…». После некоторого молчания (видимо, ответивший передавал трубку Часовщику), в трубке раздался уже другой голос с явно военными нотками: «Вы где сейчас находитесь?»

«На Пётрковской» – ответил Колокольцев. «Примерно в километре к северу от Нового Рынка…». Голос удовлетворённо вздохнул – и произнёс: «В трёх кварталах дальше к северу отсюда сразу за поворотом направо будет кафе У Янека…»

«Занятное совпадение» – подумал Колокольцев. Но, разумеется, промолчал.

Голос продолжал: «Я буду там через четверть часа. Бармен будет предупреждён… только лучше выбрать другой псевдоним…»

«Разумно» – подумал Колокольцев. А вслух произнёс: «Колеяж»

В переводе с польского это означало железнодорожник. Никакого сакрального смысла в этом псевдониме не было, хотя он и был созвучен его настоящей фамилии. Он просто выбрал первое польское слово, которое пришло ему в голову.

«Добро» – вздохнул голос. И повесил трубку.

Колокольцев сделал то же самое, затем выбрался из будки таксофона, перешёл дорогу, подошёл к Хорьху, открыл дверь и проинформировал своих коллег… точнее, подельников: «Мы встречаемся в кафе У Янека через четверть часа…»

Обер-лейтенант Шульц кивнул: «Я знаю, где это. Кстати, очень хорошо кормят»

Колокольцев продолжил: «Кафе минутах в десяти ходьбы отсюда, так что я пешком. Сопровождать меня не нужно – от этого вреда будет больше, чем пользы… точнее, один сплошной вред…»

Шульц снова кивнул: «Кафе явно под наблюдением хорошо вооружённых боевиков Сопротивления… да и в самом заведении они есть, конечно…»

«… а дурить он не будет» – закончил за него Колокольцев. «Ибо слишком сильно зависит от наших общих знакомых…». Начальник абвергруппы удивлённо посмотрел на него, н ничего не сказал.

Колокольцев вошёл в кафе и сразу обратился к бармену: «Я Колеяж»

Бармен кивнул – и указал на дальний столик слева у окна, за которым уже сидел седовласый мужчина лет пятидесяти или около того. Типичный полковник Войска Польского в отставке.

Поздоровавшись, Часовщик улыбнулся: «Я заказал нам настоящий польский обед: украинский борщ, русские пироги с капустой, карп по-еврейски, баварское пиво, французскую шарлотку и бразильский кофе…»

Колокольцев родился и вырос в Царстве Польском и потому прекрасно знал, что этот набор действительно является одним из самых распространённых вариантов традиционного польского обеда.

«Я знаю» – улыбнулся он. И добавил: «Я родился и вырос в Белостоке; моя мама такой обед часто готовила…»

«Теперь понятно, почему вы так хорошо говорите по-польски» – усмехнулся Часовщик. Колокольцев пожал плечами: «Немецкий, польский и русский – три моих родных языка…»

Смазливая светловолосая официантка, явно (и очень сильно) заинтересовавшаяся Колокольцевым, подала борщ с пирогами. В Польше было не принято обсуждать дела во время поглощения обеда (и ужина тоже), поэтому он вынужден был дождаться кофе. К которому был подан весьма недурственный (хотя и непонятного происхождения) коньяк.

Колокольцев хотел расплатиться, однако Часовщик покачал головой: «За мой счёт… точнее, за счёт Ваших друзей…».

Колокольцев благодарно кивнул, убрал купюру в бумажник, а бумажник в карман – произнёс только одно слово: «Хелмно».

Часовщик заметно помрачнел. Затем грустно вздохнул: «Я в курсе».

Система безопасности (в смысле охраны похоронной вальдкоманды) оставляла желать много лучшего. Колокольцев (понятное дело) пальцем о палец не ударил, чтобы её улучшить, поэтому попытки побега были обычным делом.

Как правило, беглецов ловили и после чудовищных (и совершенно бессмысленных) пыток публично вешали, но кому-то, видимо, удалось добраться до организации Часовщика. И рассказать о фабрике смерти номер один.

Хотя у полковника Сверчевского вполне могли быть и другие источники информации о происходившем в замке. Ибо, как и предсказывал Колокольцев, результат совершенно идиотских (и преступных) «акций по умиротворению» оказался прямо обратным желаемому.

Теперь на Сопротивление в Польше работал каждый второй… а кое-где вообще каждый первый. Поэтому у Часовщика глаза и уши были везде – в том числе, и в окрестностях замка Хелмно.

Что Колокольцева не удивило совершенно – он ещё в начале октября после того, как программа строительства фабрик смерти на оккупированной территории Польши была окончательно утверждена, прямо и честно предупредил Гиммлера, что польскому подполью (и потому всем странам антигитлеровской коалиции) о существовании этих машин массового убийства станет известно ещё до того, как они заработают.

Предупредил, в первую очередь для того, чтобы прикрыть собственную «пятую точку». Ибо к тому времени его стараниями и Черчилль, и Сталин, и де Голль, и Пий XII уже были осведомлены о выбранном методе окончательного решения еврейского вопроса.

Гиммлера ни то, ни другое предсказуемо не волновало – ему было вообще безразлично, узнают ли об этом за пределами Германии или нет. Ибо он прекрасно знал, что союзники только поддержат; население рейха сочтёт вражеской пропагандой; а население стран антигитлеровской коалиции каждый Божий день слышит и не такое. Причём обычно верит всему, что слышит…

Ему было необходимо, чтобы помалкивал Ватикан… а об этом Колокольцев позаботился уже на следующий день после начала Операции Барбаросса.

Часовщик мрачно вздохнул: «Я уже давно хочу взорвать эту кухню Дьявола к известной матери, но этот чёртов замок настоящая крепость. Тут авиаполк стратегических бомберов нужен… или дивизион тяжёлых гаубиц…»

Затем обречённо махнул рукой: «Ладно, не буду о грустном…». Колокольцев кивнул – и продолжил: «Я могу каждый месяц отправлять на сторону один грузовик. Это от полусотни до семидесяти человек»

«Куда на сторону?» – заинтересованно осведомился Часовщик.

«В Палестину» – спокойно ответил Колокольцев. Полковник удивлённо посмотрел на него. Он объяснил: «Канал работает. По нему уже прошли четыре с половиной тысячи человек… даже чуть больше…»

Часовщик аж присвистнул: «Ты что, волшебник?». И тут же поспешил извиниться. Колокольцев рассмеялся: «Меня можно на Ты. Одно дело делаем… кроме того, мы в одном звании…»

Сверчевский кивнул и предсказуемо осведомился: «Вермахт или СС?»

«Второе» – спокойно ответил Колокольцев. Часовщик вздохнул: «Я так и подумал. Армии такое не по плечу… ресурсы не те».

И ещё более предсказуемо спросил: «И как ты это всё собираешься провернуть?»

Колокольцев объяснил. Полковник подумал и кивнул: «Думаю, у нас получится – уверен даже. Люди у меня есть; место для временного размещения тоже»

«Как быстро ты сможешь всё подогнать?» – спросил Колокольцев. Часовщик задумался, затем честно признался: «С транспортом могут быть проблемы…»

Колокольцев покачал головой: «Не будет проблем. Транспорт я обеспечу…»

«У тебя есть такие возможности?» – удивился Часовщик. Колокольцев рассмеялся:

«Я весь твой город могу под свой контроль поставить… вот только, к сожалению, кухню Дьявола остановить не могу…».

Сверчевский ещё немного подумал и уверенно заявил: «Тогда через двое суток… возможно чуть раньше. Запомни телефон…»

Он продиктовал телефон и продолжил: «Пусть твои люди позвонят послезавтра утром и спросят Войцеха – он будет моим уполномоченным. Он скажет, куда пригнать транспорт… ну, и вообще…»

«Я понял» – улыбнулся Колокольцев. А Часовщик не так уж и неожиданно спросил: «Ты немец, конечно?»

«Разумеется» – усмехнулся Колокольцев. И сразу задал уже совсем предсказуемый вопрос: «Ты хочешь знать, почему я спасаю евреев?». Полковник кивнул.

Колокольцев спокойно объяснил:

«Я родился и вырос в Белостоке, который тогда был на четыре пятых еврейским городом. Мы с евреями жили душа в душу; мои друзья детства – сыновья раввина, который был моим учителем – я свободно владею ивритом и идиш…»

Сделал небольшую паузу – и продолжил: «Моя первая любовь и моя первая женщина – еврейка, которую я спас от чекистской пули…»

«Летом 1920-го?» – быстро спросил Часовщик. Колокольцев кивнул.

Сверчевский довольно вздохнул: «Значит, снова по одну сторону линии фронта…»

И тут же понимающе усмехнулся: «Я так понимаю, чекистам не поздоровилось…»

«Нашли вечный покой на дне белостокских болот» – рассмеялся Колокольцев.

Полковник одобрительно кивнул: «Туда им и дорога – христопродавцам…»

«А ты почему так энергично взялся за это дело?» – в свою очередь спросил Колокольцев. Ибо знал, что отношения между поляками и евреями в Польше были не очень… если не очень не…

Часовщик спокойно ответил: «Старшая дочь замужем за евреем. Отличный парень, кстати – в моём полку точно не затерялся бы…»

«Надеюсь, они в безопасности?» – обеспокоенно спросил Колокольцев.

Сверчевский кивнул:

«Ушли в Румынию вместе с польским правительством и остатками Войска Польского. Сейчас они в Лондоне, работают на правительство Сикорского…»

«У тебя есть их координаты?» – осведомился Колокольцев.

«Есть, конечно» – удивлённо ответил Часовщик. «А что?». Колокольцев спокойно ответил: «Теперь ты запомни телефон…».

Он продиктовал телефон в Лондоне. И добавил:

«Если у них вдруг будут какие проблемы – какие угодно, пусть наберут. Спросят Абигайль и сошлются на Лоэнгрина. Она мне очень многим обязана, так что поможет… а возможности у неё не чета даже вашему Сикорскому…»

«Спасибо» – растерянно улыбнулся Сверчевский. И честно признался:

«Вот уж не ожидал…». Колокольцев пожал плечами:

«Ты же сам сказал – мы с тобой сейчас снова по одну сторону линии фронта…»

Удовлетворённо вздохнул: «Спасибо за обед – давно так вкусно не кушал…»

«Всегда пожалуйста» – улыбнулся Часовщик.

Колокольцев поднялся из-за стола. Они пожали друг другу руки, тепло попрощались, после чего Колокольцев надел пальто и кепку и быстрым шагом покинул гостеприимное кафе.

Первый круг Ада. Канал Элизиум

05 января 1942 года

Берлин, Германская империя

«Сколько человек ты сможешь в месяц пропустить по каналу Элизиум?» – осведомился Колокольцев. Марек Гринберг (он же Маркус Бергер) задумался, затем честно признался: «Не более полусотни… и то с напрягом…»

Они сидели в кабинете Колокольцева – совладельца и председателя совета директоров компании ЕМК Гмбх – в штаб-квартире компании на Александер-плац в Берлине. Марек (Моисей) Гринберг – друг детства Колокольцева и сын раввина Шломо Бен-Баруха (официально Соломона Гринберга) был генеральным директором компании, а его младший брат-погодок Янек/Ицхак (он же Иоганн Бергер) – финансовым директором. Гениальным финдиректором, надо отметить.

Колокольцев покачал головой: «Семьдесят. Мне нужно семьдесят…»

«Почему семьдесят?» – удивился Марек. Колокольцев выразительно посмотрел на него. Гендиректор задумался, затем мрачно кивнул: «Потому что максимальная загрузка трёхтонного фургона Опель-Блиц 3,6 как раз семьдесят человек… если их набить туда нагишом как сельдей в бочке…»

«Не совсем нагишом, к счастью» – поправил его Колокольцев. «Им разрешают оставить нижнее бельё – а женщинам ещё и комбинашки… или сорочки»

«Какой гуманизм…» – усмехнулся Марек. Колокольцев пожал плечами: «Всяко лучше, чем нагишом…»

«Твоя идея?» – осведомился Марек. «Моя» – честно признался его начальник.

«Теперь понятно, почему ты согласился на эту работу…» – задумчиво протянул гендиректор. «Ты про комбинашки?» – удивился Колокольцев. Марек покачал головой: «Да нет, конечно. Я про семьдесят человек в месяц…»

На самом деле, это было и про комбинашки тоже. В самом начале октября 1941 года шеф Колокольцева Генрих Гиммлер предложил ему стать неофициальным (ибо официально этой должности не существовало… как не существовало и нулевого варианта окончательного решения) генеральным инспектором системы фабрик смерти, которые, согласно плану РСХА, должны были быть созданы как раз для окончательного решения еврейского вопроса.

Перед генеральным инспектором были поставлены две задачи – не позволить процессу массового убийства людей пойти вразнос (опыт только что закрытой – не без участия Колокольцева – Акции Т4 был ещё свеж в памяти) и удержать воровство ценностей, оставшихся от убитых евреев, в приемлемых рамках.

Колокольцев согласился, ибо это давало ему возможность спасти хотя бы немногих (отсюда и семьдесят человек в месяц) – и, хотя бы немного, облегчить страдания тех, кого он не мог спасти (отсюда и комбинашки).

Гиммлер, разумеется, был в курсе того, что нескольким десяткам евреев в месяц удастся избегнуть окончательного решения – ибо он очень хорошо знал своего помощника по особо важным делам, да и только что закончившаяся Операция Элизиум это гарантировала, но относился к этому абсолютно спокойно.

Ибо по предварительным оценкам РСХА, в лагере смерти Хелмно (а именно из него Колокольцев намеревался спасать семьдесят человек в месяц) планировалось убивать в месяц минимум семь тысяч. В СТО раз больше…

Кроме того, Гиммлер прекрасно знал (из той же операции), что в конце концов эти семьдесят евреев окажутся в Палестине. Чем немного добавят головных болей британской администрации… и, тем самым, порадуют Afrika Korps и его командира, генерала панцерваффе Эрвина Роммеля.

«Ты действительно собираешься использовать часть денег и ценностей, оставшихся от убитых евреев для выкупа… других евреев?» – осведомился Марек.

Колокольцев ответил вопросом на вопрос: «Ты предпочёл бы, чтобы их деньги и ценности осели в карманах серийных массовых убийц или пошли на нужды СС?»

И добавил: «Их прежним владельцам ни деньги, ни прочее уже не вернёшь, а они точно будут не против, когда узнают, что их деньги и драгоценности спасли жизни других евреев»

ЕМК Гмбх была экспортно-импортной и вообще торговой фирмой, однако мало кто знал, что одним из направлений бизнеса была… торговля евреями оптом и в розницу. Сначала легальная – по проекту Хаавара II, а после того, как с началом войны эмиграция была запрещена, то нелегальная.

Впрочем, последнее просто повысило тарифы (правда, нехило), ибо совладельцем ЕМК Гмбх был рейхсфюрер СС и шеф полиции и пограничной стражи Генрих Гиммлер (после восшествия последнего на престол рейхсфюрера СС, Колокольцев просто подарил ему половину акций унаследованной от отца фирмы). Таким образом, Гиммлер был не только (и не столько) начальником Колокольцева, но и его деловым партнёром.

В результате и после начала войны евреи со всех оккупированных территорий тысячами отправлялись не в гетто и не на корм червям (и не в импровизированные крематории), а в Палестину или – гораздо чаще – в нейтральные страны.

Контрагентами Колокольцева в этой торговле была организованная преступность (естественно), немало поднаторевшая в контрабанде людей. В результате ему удавалось относительно равномерно распределять спасённых между Испанией, Ирландией, Швейцарией и Швецией – а некоторых счастливчиков вообще переправлять через океан, в США и Канаду.

Вырученные от торговли евреями средства (основным источником которых был президент Всемирной сионистской организации и в некотором роде друг Колокольцева Хаим Вейцман) – разумеется, в иностранной валюте – направлялись на приобретение стратегического сырья для германской промышленности.

Марек с Янеком настолько набили руку во всевозможных торговых операциях в этом бизнесе, что умудрились даже запустить программу нефть-в-обмен-на-евреев. Как эта схема работала, Колокольцев так и не понял – он только знал, что работала, и что всем от этого было хорошо… кроме противников Германии. 

«Ты думаешь, они узнают?» – недоверчиво осведомился Марек, который в загробную жизнь не особо верил – тем более, в наблюдение душ умерших за нашим миром.

«Я знаю, что они узнают» – уверенно заявил Колокольцев. И вовсе не потому, что, будучи католиком, очень даже верил в загробную жизнь и в бессмертие души. Он знал, а не верил – ибо своими глазами видел пришествие “с другой стороны” … как раз такой души. Правда, не после газвагена, а после пули в затылок, но это были уже несущественные детали.

«И как ты собираешься доставить мне… точнее, моим людям в Польше эти семьдесят человек в месяц?» – осведомился Марек.

Колокольцев объяснил. Марек аж присвистнул: «Ценю твою иронию… и творческий подход. Тебе бы спектакли ставить… да и фильмы тоже, пьесы и сценарии писать – всемирная слава была бы гарантирована…»

Загадочно улыбнулся и добавил: «Не зря я тебе дал псевдоним Поэт… как знал»

«Поэт?» – удивился Колокольцев. И ещё более удивлённо спросил: «А зачем мне псевдоним?». Марек наставительным тоном объяснил:

«Такую операцию вам вдвоём с твоим человеком не провернуть – будь ты хоть трижды генеральный инспектор лагерей смерти. Семьдесят человек – это два автобуса, их кто-то должен добыть и ими кто-то должен рулить…»

«Должен» – кивнул Колокольцев. Марек уверенно продолжал:

«Плюс охрана, один твой человек — это слишком подозрительно, да и остановить могут фельджандармы – их не купишь, это не польская полиция; плюс… кто-то ведь должен принять твоих спасённых, водки в них влить, одеялом накрыть – в польскую зиму – а она сейчас на редкость лютая – даже пара километров в одном белье на морозе в кузове… воспаление лёгких гарантировано»

Перевёл дух и продолжил: «… они должны где-то перекантоваться, а там их надо кормить, поить, одеть во что-то приличное… документы приемлемые сварганить опять же. Понятно, что Химик всё профинансирует, в крайнем случае кредит возьмёт у Валленбергов…»

Химиком они с Мареком прозвали Хаима Вейцмана, который по образованию и по профессии был химиком (точнее, биохимиком). Причём не просто биохимиком, а доктором химических наук, учёным с мировым именем.

Вейцман был фактически «отцом» промышленной ферментации. Он разработал процесс ферментации ацетон-бутанол-этанол, который позволяет получать ацетон, н-бутанол и этанол путем бактериальной ферментации.

Его метод получения ацетона имел большое значение для производства кордитных взрывчатых веществ для британской военной промышленности во время Первой мировой войны. В 1934 году он даже основал в Реховоте, в Палестине Научно-исследовательский институт и стал его директором.

«… но тебе реально нужны люди. Много людей» – закончил гендиректор. Колокольцев кивнул: «Я понял». Марек улыбнулся: «Тогда запомни телефон – это в Лодзи…».

Лагерь смерти… точнее, фабрика смерти, ибо никакого лагеря там и в помине не было, находился в полусотне километров к северу от Лодзи, рядом с деревней Хелмно-над-Неремом (в смысле, над рекой Нерем). После оккупации Польши эта деревня была переименована в Кульмхоф и аннексирована в состав Германии.

«… спросишь Часовщика – это мой партнёр по известным тебе делам…»

После оккупации Польши победоносным вермахтом, Марек и Янек по неясным для Колокольцева причинам вдруг вспомнили, что родились и выросли в Польше… и принялись весьма активно (и креативно) помогать польскому Сопротивлению. Несмотря на то, что поляки относились к евреям, скажем так, не особо дружелюбно.

В результате польские партизаны и подпольщики стали получать – из неизвестного практически никому из них источника – не только деньги и дефицитные товары, но и трофейное оружие со складов вермахта. Сначала французское, британское и бельгийское, а после 22 июня 1941 года советское. Причём в промышленных масштабах.

«… он мне много чем обязан…»

«Не сомневаюсь» – усмехнулся Колокольцев.

«… поэтому сделает всё как надо. Он в прошлом полковник Войска Польского и госчиновник приличного уровня, так что ресурсы имеет. Он знает, что для Поэта должен сделать как для меня…»

«Ты предусмотрителен, однако…» – улыбнулся Колокольцев.

Марек пожал плечами:

«Ты сам мне рассказал, что Гиммлер сделал тебя инспектором лагерей смерти – и что седьмого декабря в Хелмно начались массовые убийства. Я тебя с детства знаю, да и Операцию Элизиум мы с тобой вместе провернули, так что было совершенно очевидно, что скорее рано, чем поздно ты решишь повторить Элизиум… пусть и в гораздо меньших масштабах. Вот я и подготовился…»

Колокольцев благодарно вздохнул: «Спасибо».

«Всегда пожалуйста» – улыбнулся его гендиректор. Колокольцев поднялся, кивнул другу детства – и быстрым шагом покинул здание. У его служебного БМВ 326 его уже ждал «ответственный исполнитель» операции Элизиум II, вместе с которым он направился в аэропорт Темпельхоф, где в дальнем ангаре техники уже готовили к полёту его Мессершмитт Bf.108 Тайфун.

Помощник Колокольцева по особым ликвидационным поручениям Борис Новицкий…  он же СС-штурмбанфюрер Виктор Краузе.

Первый круг Ада. Образцовый национал-социалист

16 октября 1941 года

Позен, гау Вартеланд, Великогерманский рейх

«Образцовый национал-социалист» – так его охарактеризовал Адольф Гитлер – был первым в списке тех, с кем граф фон Шёнинг встретился в Позене. В полном соответствии с «принципом первого руководителя»; ибо СС-обергруппенфюрер Артур Карл Грейзер был гауляйтер и рейхсштатхальтером гау Вартеланд – и потому высшим партийным и государственным руководителем рейхсгау (этакий «коричневый князь-епископ» от НСДАП и Фюрерштаата).

Грейзер был уроженцем этих мест (во многом потому он и занял эти посты): он родился в городке Шрода, в 30 километрах от Позена (в то время в Германской империи), в семье судебного пристава. В детстве он научился бегло говорить по-польски (ещё одно основание для назначения на его посты).

В 1903 году он поступил в начальную школу, затем проучился два года в неполной средней школе и, наконец, поступил в Королевскую гуманитарную гимназию. В 1914 году он бросил гимназию, не получив аттестата, так как в августе того же года добровольцем вступил в Императорские военно-морские силы Германии.

С августа 1914 по июль 1915 года он служил в военно-морских фортах Кильской гавани. Затем его назначили артиллерийским наблюдателем во Фландрии, а также он участвовал в операциях по разминированию в Фридрихсорте.

В апреле 1917 года Грайзер поступил добровольцем в военно-морскую авиацию, где служил лётчиком-наблюдателем (в высшей степени рискованное занятие – его этажерку можно было сбить винтовочной пулей). Закончил курсы пилотов; до августа 1918 года он служил морским лётчиком в 1-й эскадрилье морской авиации.

С декабря 1917 по январь 1918 года он служил в лётной школе в Лангфуре (недалеко от Данцига). Во время боевых вылетов он совершал полёты над Северным морем между южным побережьем Англии и Бельгии. Позже он был сбит и получил огнестрельное ранение. 30 сентября 1919 года он был признан инвалидом войны на 50 % и уволен с военно-морской службы.

 В 1914 году Грайзер получил Железный крест (1-й и 2-й степени), Почётный крест «За боевые заслуги» и нашивку за ранение в чёрном цвете. С 1919 по май 1921 года он служил в добровольческом корпусе (фрайкоре) «Ост» и воевал в Прибалтике, наплевав на инвалидность. Герой-фронтовик, достойный уважения и восхищения… как многие другие фронтовики в НСДАП (тот же Генрих Мюллер).

Грайзер был вице-президентом (вице-мэром, по сути) Вольного города Данцига с 1933 по 1934 год; а в 1935–1939 годах стал председателем сената.  На этой должности, он соперничал со своим номинальным начальником Альбертом Форстером, гауляйтером города с 1930 года.  В то время СМИ называли Форстера радикалом, а Грейзера — умеренным… хотя на деле было ровно наоборот

Польша обвиняла Грейзера в том, что он несёт прямую ответственность за эскалацию напряжённости в отношениях между Вольным городом и Польской Республикой в 1939 году. 

Когда министр иностранных дел Польши Юзеф Бек объявил об экономических санкциях в ответ на притеснения польских пограничников и таможенников, Грейзер 29 июля 1939 года заявил, что полиция Данцига больше не признаёт их власть и полномочия, и потребовал их немедленного отзыва.

Уведомление было (намеренно) составлено в столь грубой форме, что польский дипломатический представитель в Данциге Мариан Ходацкий отказался пересылать его Беку и вместо этого отправил краткое изложение решения суда.

Сразу после вторжения Германии в Польшу Грейзера был отозван из Данцига и 8 сентября назначили начальником гражданской администрации округа Позен, который был присоединен к Германскому рейху 8 октября 1939 года.

Одновременно с этим он был назначен уполномоченным по вопросам обороны рейха в недавно созданном военном округе XXI, в состав которого входил новый рейхсгау. Кроме того, он был назначен членом прусского государственного совета.

Второго ноября его также назначили наместником (рейхсштатгальтером… губернатором, по сути) на новой территории, что позволило ему объединить под своим контролем высшие партийные и государственные посты в регионе.

29 января 1940 года регион был переименован в рейхсгау Вартеланд. 7 июля 1940 года Грейзер стал депутатом рейхстага от нового региона. Член нескольких нацистских военизированных организаций, Грайзер 30 января 1942 года он получил звание обергруппенфюрера СС и генерала ваффен-СС.

Территория, находившаяся под управлением Грейзера, была потенциально очень богатой: прусская имперская провинция Позен до 1914 года была житницей кайзеровской Германии, обладала отличной сетью железных и автомобильных дорог, а также сравнительно здоровой и образованной рабочей силой.

В XIX веке в Лодзи (ныне Лицманштадте) была создана весьма развитая промышленная база.  Хотя от каждого гауляйтера требовалось любыми средствами полностью германизировать вверенную ему территорию, Грайзер для достижения этой цели делал упор на жестокость. 

Он был ярым расистом и с энтузиазмом проводил политику «этнических чисток», чтобы избавить Вартегау от поляков и заселить «очищенные» территории этническими немцами. Не очень умная политика – учитывая ущерб, который она наносила человеческому капиталу и экономике области.

Массовые высылки поляков из Вартегау в Генерал-губернаторство (оккупированная территория, не аннексированная в рейх) и внесудебные казни в его правление были обычным делом. Сам Грейзер так излагал свои убеждения:

«Если в прошлом другие народы наслаждались своей многовековой историей, живя припеваючи и заставляя другие народы работать на себя, не давая им за это никакой компенсации и не соблюдая справедливости, то и мы, немцы, хотим извлечь уроки из этой истории.  Мы больше не должны оставаться в тени; напротив, мы должны стать господствующей расой!»

Грейзер участвовал в переселении немецких беженцев с земель, присоединенных к Советскому Союзу в 1939 и 1940 годах. В период с октября по декабрь 1939 года почти 60 000 фольксдойче прибыли в Германию из прибалтийских государств – Эстонии и Латвии.

Грейзеру они не особо понравились; ибо слишком многие из них были пожилыми урбанизированными аристократами с сильным классовым сознанием, а не мужественными крестьянами-воинами, которых боготворили эсэсовцы.

Ему были гораздо ближе более ста тысяч этнических немцев, которые были эвакуированы с Волыни и восточной Галиции. В основном это были фермеры и сельские жители, и, перенимая опыт Прибалтики, Лодзь (в прошлом этнически немецкий город) был назначен главным центром приема фольксдойче.

В мае 1940 года еще 30 000 фольксдойче были переселены из нацистского Генерал-губернаторства в Польше во владения Грейзера.  После 1941 года еще 300 000 этнических немцев были эвакуированы из СССР в Вартеланд во время немецкого вторжения и оккупации Советского Союза. Позен, находившийся под управлением Грейзера, считался самым онемеченным городом в Польше.

Грейзер отметился «акциями умиротворения», направленными против католической Церкви в Польше. В отличие от таких акций, направленных против польской интеллигенции, эти имели определённый смысл, ибо польская католическая церковь была институтом, который больше, чем какой-либо другой, на протяжении веков поддерживал польскую национальную идентичность.

Иными словами, была скорее польской национальной церковью в унии с Ватиканом, чем частью Вселенской Церкви… и основой, и движущей силой Сопротивления оккупантам – любым.

Понятно, что оккупантов (особенно на аннексированных в рейх территориях) это не устраивало категорически… отсюда и крайняя жестокость мер по «умиротворению» Церкви – вполне в сталинском духе.

Грейзер лишил церковь поддержки со стороны Ватикана и католической Церкви в Германии. Имущество и средства католической церкви были конфискованы, а светские организации закрыты (и плевать на какой-то там конкордат).

Множество священнослужителей, монахов, епархиальных администраторов и церковных чиновников были арестованы, депортированы в Генерал-губернаторство, отправлены в концентрационные лагеря на территории рейха или просто расстреляны.

В общей сложности около 1700 польских священников оказались в Дахау: половина из них не пережила заключения. Справедливости ради, нужно отметить, что Грейзер был одним из немногих, кто всерьёз взялся за решение проблемы педофилов в сутанах (в других странах её игнорировали) … так что многие священники и монахи загремели в Дахау именно по Параграфу 176 уголовного кодекса рейха – а вовсе не за политическую деятельность.

Когда граф изложил ему своё видение окончательного решения еврейского вопроса в Лодзи (и вообще в Вартеланде), Грейзер удовлетворённо кивнул:

«Поддерживаю и одобряю… но только при соблюдении разумного баланса между окончательным решением и потребностями экономики воюющей страны…»

Граф никуда не торопился (совсем даже наоборот), поэтому кивнул. И проинформировал «коричневого князя-епископа»: «Фюрер принял решение не афишировать мою миссию… поэтому я бы предпочёл, чтобы вся слава истребителей евреев досталась Вам и Вашим подчинённым… и соратникам…».

Гейзер кивнул: «С удовольствием… я составлю и подпишу необходимые бумаги… тем более, что рейхсфюрер уже подкинул мне нешуточную головную боль…»

18 сентября 1941 года Гиммлер сообщил Грейзеру, что намерен до весны 1942 года выслать 60 000 чешских и немецких евреев в Лодзинское гетто и разместить их там минимум до весны 1942 года… первы эшелон должен был вот-вот прибыть.

Грейзер составил обращение на имя Гиммлера с просьбой разрешить ему ликвидировать сто тысяч евреев, подписал и передал графу. Была, правда, небольшая проблема – Грейзер не имел ни полномочий, ни ресурсов для ликвидации евреев.

Полномочия и ресурсы были только у начальника (официально Высшего руководителя) СС и полиции в рейхсгау Вартеланд группенфюрера СС Вильгельма Коппе… к которому и направился граф после встречи с Грейзером.